Деревянные ставни окна были закрыты, но только на крючок, и корсиканец, лежа на животе, открыл их, просунув в щель лезвие ножа. С окном пришлось повозиться. Оно было старомодным и запиралось посредине на вертикальный шпингалет, входящий в массивную скобу. Надежная как скала система. Пять мучительных минут они бились над стеклом со скотчем и стеклорезом. Наконец Жо, просунув внутрь руку, повернул шпингалет. Все это сопровождалось шумом, но не сильным – разве что для самих незваных гостей. А так – всего навсего легкий скребущий звук, как будто в мансарду забрались крысы.

Внутри царили пыль, плесень и затхлость, как и в любом надолго запертом помещении. От всего этого у Раймонда отчаянно щекотало в носу. Казалось, он задохнется, если немедленно не чихнет, но чихать было нельзя. И Раймонд все таки чихнул, содрогнувшись всем телом. Это ослабило внутреннее напряжение, зато малодушный страх и физическая боль грозили его захлестнуть. Одышка, першение в горле, судороги от усилий сдержаться, острое наслаждение от мгновенной разрядки, страх, волнение и алчность – все выплеснулось вместе со слюной, большей частью на древнюю ручную тележку. Корсиканец бросил на спутника бешеный взгляд, но Раймонда разбирал смех. Ему значительно полегчало.

– Теперь старуха наверняка выйдет.

– Оно и к лучшему. Я все равно не хотел идти в ее комнату.

Они возились с накладными носами. Как объяснить, что он не мог – ну, разве только для спасения собственной жизни – прокрасться в душную, заставленную мебелью комнатенку, с запахом мышей и сухой лаванды, скверного мыла и бисквитов, где старуха лежала, похрапывая и, вероятно, положив вставные зубы в надтреснутый стакан, а ночной горшок выдвинув на середину. Именно мысль об этом делало мелкое преступление таким трудным для Раймонда. Корсиканец же был лишен подобной щепетильности.

Дверь противно заскрипела, на другой стороне лестничной площадки, со стороны фасада, располагалась мансарда побольше, где обитал железнодорожник. Коричневый линолеум поистерся за те тридцать лет, что по нему ходили, но, как ни странно, он был надраен и блестел. Мелочи такого рода всегда поражали Капитана, педантично натиравшего свой собственный линолеум из чистого уважения к себе. Тотчас скрипнула еще одна дверь – на лестничной площадке этажом ниже.

– Это вы, месье Манни? – вопросил невероятно ворчливый и хриплый со сна голос. – Откуда ж вы взялись в такой то час?

Когда ответа не последовало, старуха, пыхтя, стала взбираться по крутым ступенькам.

– Что стряслось? Вам плохо?.. Да ответьте же! Почему вы не включили свет? – Немного света просачивалось с порога ее комнаты, расположенной внизу. На лестнице никакого освещения не было – наверное, старуха вывинтила лампочку из экономии. Для таких, как она, счетчик всегда нащелкивает слишком много. Старуха громко кашляла и сопела. – Эй, да что тут происходит? Пьяны вы, что ли? – Вместо халата на ней было какое то несусветное одеяние. Насколько Раймонд мог судить, когда то, году эдак в тридцать шестом, это было каракулевое манто, идиотски прямое и длинное. – Что за игры, черт возьми, Манни? – От грубых слов Раймонду полегчало, но ему все равно не хватало храбрости ее схватить. Эта часть предприятия по настоящему его страшила.

А вот корсиканец не колебался ни секунды. Старухи были для него законной добычей. За исключением его бабушки, каковая являла собой классическое воплощение Судьбы Моисея и Бога Отца. Бабушка всегда была и пребудет вечно. Но другие – все другие – старухи воспринимались как естественные враги, еще с тех пор, как пятилетний Жо воровал фрукты, дешевые конфеты и пустые бутылки (последние он сдавал за деньги) из темных, поразительно запакощенных лавочек мегер вроде этой.