В кафе вошла пожилая пара. Заказав поджаренные булочки к чаю и горячий шоколад, они устроились у окна. Дэвид заметил брошенный в его сторону взгляд. («Смотри‑ка, Этель, приезжий». Нет, здесь не нужно быть телепатом, чтобы понять, что они думают.)

Дэвид взглянул на часы над стойкой. Десять минут до заезда. Когда он возвращал письмо в карман, под пальцами, будто для того, чтобы привлечь его внимание, зашуршал второй конверт.

Он пока не станет открывать письмо, хотя и достаточно хорошо знает почерк Катрины, чтобы понять, от кого оно.

О'кей, Дэвид, ты расслабился, ты в достаточно хорошем расположении духа, чтобы разделаться с ним. Давай же, прочти это проклятое письмо, покончи с этим раз и навсегда.

Он вытащил из кармана белый конверт, быстро вскрыл его. Видишь, Дэвид, совершенно не больно, ведь так. Прочти его, потом порвешь и скормишь урне в углу.

Но он знал, что этого не сделает. Что прочтет его еще раз десять, прежде чем уничтожить.

Он вытащил письмо из конверта. Стоило ему развернуть листок, он понял, что совершил ошибку. Ему следовало еще немного потянуть. Подождал бы вскрывать проклятый конверт, пока не заанастезируешь себя парой пива, подумал он, внезапно рассердившись. Хватит с тебя этого. Ты не видел эту женщину уже пять лет.

Он развернул письмо. Первое, что бросилось ему в глаза, была обычная муха, приклеенная клейкой лентой над словами «Дорогой Дэвид».

Черный трупик под прозрачным скотчем выглядел абсурдно упитанным. Крылышки у мухи отсутствовали. Они были не оторваны, а аккуратно обрезаны ножницами. Не читая, он заткнул письмо обратно в конверт, а конверт запихнул на самое дно кармана.

В горле волной поднималось что‑то горькое.

4

Из самых глубоких туннелей они хлынули наверх. Голодные, они стремились к еде. Они двигались быстро, целеустремленно карабкались вверх, к ходам, лежащим прямо под поверхностью, они двигались в полной темноте, повинуясь зову инстинктов в их крови.

Достигнув своей цели, они ждут, подняв лица вверх, зная, что вот‑вот настанет ливень. Воздух наполняется их ожиданием; тела их дрожат от возбуждения.

И вот он настал. Бурный поток хлынул в сотни подставленных ртов.

Текучий звук заполнил пещеру.

Они едят. Пища их тепла, мокра, сладка. Будь здесь достаточно света, она явила бы свой цвет. Красный. Очень красный.

5

Шмяк!

Четверо обдолбанных придурков валяются в траве у его ног. Всего делов‑то, раз плюнуть. Просто, просто, а?

Он провел ладонями по выбритой голове. Шрам, проходящий, как мазок красной губной помады, от уголка глаза до уха, приятно покалывало. Как его покалывало, когда он давил мышь. Он ободрал костяшки пальцев на правой руке, когда всадил кулак в по‑детски мягкий рот одного из придурков, но он ничего не чувствовал. Он вытер окровавленные пальцы о пригоршню жгучей крапивы. И все равно не почувствовал ничего.

– Слушайте меня, – сказал он четверым подросткам, пока те стонали и сплевывали в грязь кровь. – С этой минуты вы будете делать в точности, как я скажу. Идет?

– А… ЭЭЭ‑дерьмо!

Шмяк!

Он врезал тому, который пытался подняться на ноги.

– Будете делать в точности, как я скажу. Понятно?

– Посел ты, – проревел другой ртом, полным крови, слюны и блевотины.

Шмяк!

– Я… – Шмяк!..  – Босс. – Шмяк!  – Теперь. Понял? – Шмяк, шмяк.

Он рывком поднял ребят на ноги и пару раз сильно вдарил им раскрытой ладонью.

Пять минут работы – раздавая оплеухи по их дурацким головам, – и они начали въезжать в его образ мыслей.

– Теперь слушайте меня.