Все было, как и положено, на своих местах. После звуков, раздававшихся отсюда прошлой ночью, она была почти уверена, что подвал полностью разорен. Впрочем, это всегда было так. Неистовый шум, а потом – хоть бы банка пепси оказалась сдвинута с места.

Теперь железная дверь в дальнем конце подвала. Давай, Электра. Ты это можешь. С правой ноги, начинай.

Она собралась с силами, чтобы пройти несколько метров в глубь тени. Фонарь надо было захватить, кобыла глупая, выругала она саму себя. И вновь сыграл свою роль фатализм. Если это случится, то случится, и ничего тут не поделаешь.

Она остановилась и облизнула внезапно пересохшие губы. Мне не следует быть здесь, сказала она самой себе. Мне здесь не место.

Как будто этими словами она могла изменить прошлое. Ну ладно, в школе она была умненькой, она получала призы за успехи в учебе. В университете она учила английский язык и литературу. Она отхватила место редактора на телестанции в Лондоне. К двадцати пяти годам она была на шаг от того, чтобы появиться перед камерой как соведущий программы «Бизнес сегодня вечером», – и вот тут‑то все пошло кувырком. Внезапно умерла ее мать. (Отец нашел мать на полу – с расширенными глазами и уже холодную – на этом самом бетонном полу в подвале. В руках ее была зажата щетка, причем сама щетка, а не ручка.) Электра приехала домой на похороны. Потом, в тот день, когда она должна была возвращаться в Лондон к своей блестящей карьере (и к ожидавшему, чтобы его забрали, ее ярко‑синему «порше», который она заказала у поставщика в Хэмпстеде), отца хватил удар.

У нее не было ни братьев, ни сестер, которые могли бы помочь, поэтому она взяла на себя управление гостиницей и фактически помахала телевизионной карьере ручкой. Следующие полгода отец уже не вставал с постели: не мог говорить, не мог сам дойти до туалета, не мог даже произнести букву «р».

– Элеква. Не тевяй тут вэемени звя. Тебя ждет вабота, – говорил – или, во всяком случае, пытался сказать – он, с трудом выталкивая слова сквозь парализованные перекошенные губы.

– Не волнуйся, папа. Как только мы найдем управляющего, я вернусь в Лондон.

Отец умер полгода спустя, в один год с матерью. Она смотрела, как гроб опускают в землю, а в ушах у нее стоял его голос: «Не плачь из‑за меня, Элеква. Поставайся не плакать».

Она так и не нашла управляющего. И десять лет спустя она была все на том же месте, в этой паршивой гостинице. Карьера на телевидении была раз и навсегда похоронена вместе со старым добрым папой. Не такое уж ценное имущество эта гостиница, она скорее вирус у нее в крови, который только и ждал, чтобы проснуться. Шум в подвале по ночам – этого хватило бы, чтобы свести с ума и святого, черт побери. Спасибо, мама, спасибо, папа. Почему вы просто не вогнали мне кол в сердце, когда я родилась, и не покончили с этим? Внезапный приступ горечи застал ее врасплох. Глаза защипало, сжав зубы, она обнаружила, что вонзает ногти себе в ладони.

Внезапно она двинулась вперед в спустившиеся тени в конце подвала, туда, где он сужался и сужался, чтобы превратиться в узкий проход в…

В никуда, Электра. Он никуда не ведет. Это тупик…

(Как и твоя жизнь, дружок.)

Теперь ей ничего не было видно. Холодно и жесткий пол под ногами. И железная дверь, которая так пугала ее в детстве.

И ее мать эта дверь тоже пугала. («Я слышу шум по ту сторону двери, – говорила мать. – Иногда мне кажется, я слышу, как там за дверью кто‑то ходит». Отец со смехом отмахивался от ее слов, говоря, что по ту сторону двери ничего нет, кроме заброшенной части подвала.)

В день смерти мать утверждала, что слышала шум в подвале.

Найдена мертвой в подвале. Она умерла в одиночестве.