Но что, скажи на милость, тут может быть, раздраженно спросил он свое разыгравшееся дурацкое воображение. Это же подвал гостиницы, а не замка Франкенштейна. Там у стены – пустые ящики, бочки из‑под пива, сломанная мебель, а не саблезубые монстры или жадные до кишок вурдалаки. Передернув плечами, он попытался стряхнуть холодный страх, забравшийся к нему на спину; и все равно принялся раз за разом вдавливать кнопку лифта.

– Давай же. Пора отвезти папочку домой, малыш.

Наконец двери закрылись.

Облегчение, какое он испытал, было абсурдно огромным. Секунду спустя лифт с лязгом начал подниматься назад на пятый этаж.

Вот вам. Не достали меня на сей раз, ублюдки.

Он улыбнулся про себя. И попытался позабыть о дрожи, пробежавшей у него по хребту.

2

В кузове ныли придурки: им хотелось в Йорк, им хотелось своей доли денег, им хотелось надраться, им хотелось потрахаться… того‑сего, того‑сего… одна и та же ерунда.

Джек Блэк отключился. Теперь, когда они открывали рты, он не слышал голосов, но тем не менее улавливал гул недовольства в их головах. Всю свою жизнь он слышал не только то, что люди говорят вслух, но и то, что они произносят про себя.

И все это была херня.

Человечество. Он ненавидел его от начала до конца.

Так же как человечество ненавидело его. Он ждал, что завтра будет похоже на вчера. А следующий год станет таким же, как предыдущий. Он не ждал, что его жизнь станет лучше или хуже. Когда‑то, когда он осознал, что он единственный, кто слышит голоса в чужих головах – называется «чтение мыслей», он задумался, нельзя ли это будет как‑нибудь использовать, но психиатры, посещавшие приюты, ему не верили. А когда он запугивал детишек до побега из детдома, его просто выпирали в другой детдом или сбагривали в муниципальный приют. Теперь он держал варежку на замке.

Дорога бежала из‑под колес через покрытые вереском холмы. Штормовые облака запачкали небо черным, пурпурным и зеленым, будто кто‑то устроил хорошую взбучку самому Всевышнему.

Когда фургон начал взбираться на бугор, Джек Блэк переключил передачу.

Вывеска гласила: ЛЕППИНГТОН – 6 МИЛЬ.

Он прибавил скорость. Как будто город звал его.

3

– Ты ничего не слышала?

– Это, наверное, пара из номера 101, они были в таком запале, что начали разоблачаться едва ли не у стойки.

– Нет, вроде крик.

– Тогда это и впрямь парочка из 101‑го.

– Ты что, ничего не воспринимаешь всерьез, Электра?

– А что здесь можно воспринять всерьез, милая?

– Жизнь?

– Жизнь – дешевка.

– Ты самая циничная личность, какую я когда‑либо встречала.

– Циничная?

– Да.

– Нет, дорогуша. Я просто реалистка.

– Реалистка, как же.

– Когда доживешь до моих лет, дорогуша.

– Как, до всех тридцати пяти, Электра?

– Когда доживешь до преклонных тридцати пяти, Бернис, ты поймешь, что ты всего лишь незначительная шестеренка в этой вселенной. Нет, даже не шестеренка. Шестеренка – это зубчатое колесико, которое приводит в движение другое зубчатое колесико, а это предполагает, что ты – жизненно важная деталь в этом огромном и пустом, присыпанном звездами космосе. Нет, мы даже не шестеренки. Мы частички пыли, который несет ветер. Мы частички ила, скапливающегося в ложе реки. Ты знаешь, что вся вселенная возникла в результате простой флуктуации, отклонения от нормы? Спроси любого астрофизика. Мы – выброс сигнала по экрану, пузырек воздуха, случайный эпизод. Мы…

– Ну как? Не слишком туго?

– Да.

– Подожди, я ослаблю.

– Нет, я их лучше чувствую, когда они так затянуты.