Семен Федорович недавно стал «вашим благородием», до этого он много лет работал мастером по оружию и носил примерно такие же погоны, как у меня, только без звездочки.

– А что, ваше благородие, – предложил он мне, – стрельнем, кто точнее?

– Отчего бы не стрельнуть, ваше благородие, – согласился я.

Выбрали винтовки из пристрелянных нами, проверили их на исправность, на крепление штыков, проверили упоры для стрельбы, я для верности закоптил спичкой мушку и прицельную планку, и приступили к стрельбе. Четыре патрона в магазине, пятый в патроннике. Присутствующий с нами взводный старший унтер-офицер дал команду «Пли!».

Результаты у нас получились практически одинаковые. У меня – пятьдесят очков, последняя пуля задела линию десятки. У Семена Федоровича – сорок девять очков, просто пятая пуля не задела линию десятки, и тогда бы было одинаковое количество выбитых очков.

– Да, вы мастак из винтовки стрелять, а то господа офицеры все револьверами балуются, – сказал старший мастер, – а ведь когда война придет, и офицеры винтовки в руки возьмут. Да и солдата тоже надо учить стрелять. А я рад знакомству с вами, если будут какие проблемы, прошу ко мне просто-запросто.

На том мы и подружились.

В один из приходов в его мастерскую я показал маленький чертежик, где мушка была круглая с резьбовой нижней частью, позволяющей при помощи вилковой отвертки регулировать ее по высоте, а при помощи струбцинки сдвигать вправо или влево. А на саму мушку надевался круглый намушник, чтобы защищать мушку от механического воздействия.

Чертежик этот, вероятно, никому не пригодился, но в тридцатые годы мастера сделали на винтовку такой же намушник и защелку на штык.

С легкой руки Семена Федоровича ли, с длинного языка ли кого-то из моих солдат и унтеров, но по городу поползли слухи, что новый зауряд-прапорщик в кадетском корпусе бывший волонтер и командир отряда снайперов в войне за независимость двух бурских республик, Трансвааля и Оранжевой, и что на его счету сотни убитых английских солдат и офицеров, и что за его голову англичане назначили награду в сто тысяч фунтов. Отдельно сообщалось, что Жан Грандье, которого все знали как «Капитан Сорвиголова» из романа Луи Буссенара, мой лучший друг.

Эту версию слухов подхватила и газета «Губернские ведомости», добавив в мой портрет ореол романтичности и приключений.

Марфа Никаноровна первой потребовала у меня отчета о моих «африканских приключениях».

Затем меня пригласили в кадровое отделение, и добрейший подполковник Шмидт попросил объяснить, почему в моих документах нет данных о моем участии в войне против Британской империи. Я ему рассказал, что во время англо-бурской войны я был ужасно молод, мне было семнадцать лет и я никак не мог там быть. Мы вместе посмеялись над слухами, но тут пришел адъютант директора корпуса и пригласил меня к генералу.

Быстро поднявшись на второй этаж административного корпуса, я оставил шашку в приемной и вошел в кабинет директора кадетского корпуса и взял под козырек:

– Ваше превосходительство, зауряд-прапорщик Туманов по вашему приказанию прибыл!

Я заметил, что в кабинете еще находился начальник жандармского управления подполковник Отдельного корпуса жандармов Скульдицкий.