— Скажите-ка, УФ-лучи… да, эти ваши ультрафиолетовые биофотоны… разве излучение подобного типа не вызывает раковых заболеваний?

Даркандье ответил странной ухмылкой:

— Как забавно устроена природа, а? Представьте себе, шизофреники как раз обладают иммунитетом к опухолевым заболеваниям подобного типа. И это совершенно поразительно. Тем не менее излучение биофотонов такого уровня должно было бы убить зародышей… Но они, наоборот, приспосабливают свой обмен веществ к условиям существования вместе с Космическим Змеем.

Тороп нахмурился:

— Вы хотите сказать, что они будут с рождения шизофрениками?

Даркандье промолчал.

Это могло означать все что угодно.

В марте напряжение внезапно стало нарастать. Все знали, что роды связаны с опасностью для Мари и младенцев. С другой стороны, Тороп не исключал, что в параноидальных предсказаниях Даркандье могла быть доля правды. У него возникло странное предчувствие еще в тот день, когда Мари Зорн вбросила свой пятидесятистраничный дневник в память нейроматрицы. Но Тороп также знал, что его неоднократные контакты с девушкой дают ему определенное преимущество перед остальными. Он отчасти понимал, что чувствует Мари. Между ними установилась некая смутная эмпатия, существующая помимо всяких «нейронексий» и «TP-сопряжений», связавших их друг с другом.

Тороп мало что смыслил в науках, изучавших движение информационных потоков и законы функционирования мозга, но твердо был уверен в одном: Мари сделана совсем из другого теста, чем тот псих, личность которого Даркандье так неудачно воспроизвел в нейронной машине. Девушка не была вампиром-кровопийцей или пироманом-самоубийцей. Тороп не мог даже предположить, что она собирается сделать со спутником в момент его запуска. У него было ни малейшего представления о ее целях или об истинном потенциале. Но он точно знал: у Мари есть какие-то виды на этот спутник. И эти планы не имеют ничего общего с обычным терроризмом. Это было нечто иное, чем просто падение в плотные слои атмосферы.

Наступило весеннее равноденствие.

Занималась заря. Этим утром, которое Торопу было суждено запомнить на всю жизнь, Данцик вставил в лазерный стереопроигрыватель старый диск группы «Portishead». Унылые синтезированные звуки скрипок и ритм, тяжелый и подвижный, стали фоном для первых всполохов восхода. В Канаду пришла ранняя весна. Уже несколько дней солнце упорно стремилось растопить снег, накопившийся за зиму. Небо полностью очистилось от туч. Последние предутренние звезды купались в бездонной синеве.

Затем из дальней комнаты донеслись звуки, которых все ждали уже многие часы. Их немедленно распознали, как будто соответствующая аудиозапись хранилась где-то в самом дальнем углу человеческой памяти.

В ту же секунду Тороп и Данцик подняли голову от книг, над которыми они сидели с раннего вечера, притворяясь, что читают. Оба молчали. Они ждали и лишь переглядывались, не видя друг друга, взгляд каждого из них терялся где-то на рубеже событий, реконструируемых при помощи слуха. Почти одинаковые крики двух новорожденных смешались воедино, добавляя странный полифонический контрапункт к музыке «Portishead».

Примерно через час дверь комнаты открылась, громкость композиции «плач младенцев» резко увеличилась. Тороп и Данцик увидели, что Даркандье вышел из стерильной камеры. Его белый халат был запятнан кровью, маска по-прежнему закрывала нижнюю часть лица. Он аккуратно снял хирургические перчатки из латекса. Его длинные черные волосы, покрытые прозрачной полиуретановой пленкой, были собраны в хвост и перевязаны ленточкой.

Медленным, размеренным шагом Даркандье направился к Торопу и Данцику. Его лицо было суровым, напряженным и усталым.

Тороп и Данцик встали.