Колян молча протянул Толику бинокль.

Тот подогнал под себя окуляры, и приник к оптике.

На перекрестье оптического прицела обозначился наверняка драгоценный камень. Не один, — там же в грязи еще что-то поблескивало.

— Да, похоже, — сказал он Коляну…

Если бы кто слушал их со стороны, то удивился бы переменившемуся его тону. Его голос стал передавать интонации и мурлыканья сытого кота, и отеческой похвалы отличившемуся ребенку, и страстного признания влюбленного ненаглядной красавице.

— Если камень кинуть, проходит?

— Запросто.

— Ничего не известно, что там, за поворотом?

— Ничего.

— А ты говоришь, динамит… Здесь рогом упереться нужно, но пробить эту хреновину, протолкнуть как-нибудь.

— Что это за хреновина, ты знаешь? — спросил Колян.

— Да какая разница!

— Может быть, есть, — если она что-нибудь снова выкинет.

Толик опустил бинокль и повернулся к Коляну.

— Знаешь, — сказал он, — почему я в Москве сижу, а ты здесь по окраинам кантуешься?.. Не знаешь, — так я тебе скажу: потому, что я не Маркса по ночам читаю, а дело делаю. А начальство уважает тех, кто делает дело.

— Тебе видней, — пожал плечами Колян. Хотя «Маркс» задел его до печенок. А никто, кто задевал его когда-то до печенок, не ходил больше по земле живым.

— Значит так… Вы, ребята, все как следует поснимайте, на память. В одном экземпляре. Кассету потом отдадите мне. Как отснимите, этих обалдуев разбомбите, пусть покоятся с миром… После обеда запускаем первого.

— Кого?

— Начнем с чечена… Террорист все-таки, а терроризм, как нас теперь учат, нужно пресекать в корне.

3

Буслая куда-то увели, дед проводил его взглядом и снова сел на лавку.

— Знаешь, почему он рехнулся?.. Думаешь, много крови пролил, вот разумом помутился, так?

— Да мне-то какое дело, от чего… Про другое голова болит.

— Не знаешь, значит. А я знаю: потому что он закон свой нарушил… Вот… Почему вокруг только и говорят: чеченцы да чеченцы. Разные же народы есть в России: татары, калмыки, башкирцы… И на Кавказе много разных народов живет, а говорят только: чеченцы да чеченцы. Почему?

Сосед не отвечал, но деду не нужен был ответ. Мысль его текла плавно и логично, рождаясь на свет, одновременно со словами.

— У них «свой», это значит, в доску свой, навсегда, а «чужой», значит, что чужой, и никогда своим не будет. Это у них основной закон. Самый главный. Наподобие конституции… Для своего — все, как для себя. Как у друзей самых закадычных, хотя, может, и видел кого только раз в жизни. В тюрьму чечен попадет, его выкупят, заболеет, никогда одного не оставят, денег нет, денег дадут. Ну, может с отдачей, но когда тому нужно, дадут, можешь не сомневаться… Вот… Буслай свою, чеченскую кровь пролил, — за это от него все и отказались. Срок пожизненный за это получил, а не потому, что партизанил…

— Слушай, дед, — перебил его Алексей, — не нравится мне все это.

Дед перевел дух, не желая возвращаться с Кавказских хребтов, но уловив в тоне соседа тревожную интонацию, повернулся к нему.

— Да и мне, милый человек, ничего здесь не нравится.

— Ты послушай, что скажу: нас не в тюрьму привезли, и не на зону…

— Да и я так думаю, что не в тюрьму… Им виднее.

— В расход нас пускать будут, — чувствую.