— Как это в расход? — переспросил, вдруг осевшим голосом, дед.

— А вот так-эта… — передразнил Алексей. — Ты посмотри перед собой. Ты где сидишь, в камере?.. Нет, — здесь склад был неделю назад. Вон, еще бумажки в углу лежат. Значит, у них здесь камеры нету, так?..

— Так, — чуть удивленно согласился дед.

— Посмотри еще, — здесь хоть один зек до нас был?.. Нет, ни одного не было… Что это значит?

Дед с величайшим вниманием смотрел ему в рот и ловил каждое слово. Оказывается, он умел не только с упоением развивать свои мысли, — не с меньшим энтузиазмом у него получалось слушать. А что придумать ценнее на свете для человека, обделенного конфискованным имуществом и свободой, чем то, когда его вот так вот слушают. Пожалуй, ничего… Поэтому Алексей, не любитель чесать языком, на этот раз все больше входил во вкус.

— Нас сколько сюда привезли, много?.. Всего троих.

— Так ведь пожизненное.

— И пожизненных с этапом гоняют, только держат отдельно… Копры видел? Кустами поросли… Рудник здесь когда-то был, только давно… Вот теперь делай выводы. Ты мастер у нас делать выводы.

— Так не в расход же… Может, уран какой нашли, — вот им зэки и понадобились.

— Только трое нас им понадобилось… Я тебе говорю — расход. Шкурой этот расход чувствую… Ты на конвой посмотри, — это же не «служба», это быки бригадные.

— При чем здесь конвой, — попытался возразить дед.

— Меня аж трясет, — продолжал сосед, — так близко расход чувствую… Я здесь веревочку нашел, самый раз… Ты крикни в дверь, что тебе плохо, может кто зайдет, — они, быки, не пуганные. Так я его, этой веревочкой, и порешу.

— Да ты что, окстись с тобой, грех на душу брать!..

— Какой грех! — взорвался Алексей, приподнялся на лавке и, пытаясь сдержаться, изо-всех сил заиграл скулами. — Что ты из себя овечку корчишь!.. Ты же пятерых ментов на тот свет отправил, — рука не дрогнула. Трех, из их же автомата, двух — гранатой. Грех!.. Потом глумился над ними, уши им отрезал… Зачем ты им, дед, уши отрезал? Для какой надобности?.. Чтобы грех свой замолить?.. Я — мочил по-честному, замочу — и в бетон, замочу — и в бетон… Я, может, перед тем, как раствором залить, прощенье у каждого просил, «отче наш» каждому читал, чтобы все по-человечески было… Говорю тебе, крикни, — может заглянет на наше счастье, дурелом, — я его веревочкой… Будет у нас автомат, с автоматом повеселее. Завалим другого, — два автомата будет. Здесь кругом горы, леса. Урал, наверное, какой-нибудь… Уйдем в лес, как нас искать будут, кто?!. Свобода!.. Ну!..

Дед молча смотрел на соседа выпученными глазами, на него напал какой-то столбняк и заметно тряслась левая нога. Все-таки старость…

Алексей понаблюдал за дедом, по-прежнему играя желваками, и видя такую картину, — с досады сплюнул.

Достал из кармана свою веревочку, замотал между пальцами, как нужно, и подошел к двери.

— Эй! — крикнул он, ударив дверь ногой. — Здесь с дедом плохо!..

Послушал немного, за дверью была тишина.

Тогда он изо-всех сил принялся лупить по двери и кричать:

— Кто-нибудь, дед помирает!.. Приступ у него!.. Эй! Дед мой помирает! Синий весь!.. Врача! Врача! Врача!

В ответ, — ни быстрых шагов, ни звона ключей, ни какого другого звука.