LII

Перезвон церковных колоколов разбудил Адамберга в полдень. «Кто поздно встает, тому Бог не подает», – говорила мама. Он тут же позвонил в клинику и выслушал обнадеживающий доклад Лавуазье.

– Она разговаривает?

– Она наконец заснула и проспит еще долго, – ответил врач. – Напоминаю вам, что у нее еще и черепно‑мозговая травма.

– Ретанкур говорит во сне.

– Да, время от времени она что‑то бормочет. Ничего интересного. Не заводитесь.

– Я совершенно спокоен, доктор. Мне просто надо знать, что именно она бормочет.

– Да все одно и то же. Известные стихи, вы их знаете.

Стихи?

Может, Ретанкур снится Вейренк? Или он и ее заразил своим стихоплетством? Он что, собрался всех женщин у него увести?

– Какие стихи? – недовольно спросил Адамберг.

– Корнеля, ну эти, которые все знают: «Ведь всех ее надежд свершеньем стать бы мог /Лишь горький ваш конец, истомы тяжкий вздох!» [13]

Единственные два стиха, которые Адамберг тоже помнил наизусть.

– Это совершенно не в ее стиле, – заметил он. – Она правда это шепчет?

– Если б вы только знали, что несут люди под действием нейролептиков или под наркозом. У меня сущие розанчики так матерились, что уши вянут.

– Она матерится?

– Я вам сказал, что она читает Корнеля. Ничего удивительного. Как правило, в этом состоянии на поверхность выплывают воспоминания детства, в основном школьные. Она просто повторяет заученные когда‑то строки, вот и все. Один министр за три месяца, что у меня тут в коме пролежал, продекламировал наизусть все учебники первого класса и таблицы вычитания, от корки до корки. Ни разу не сбился.

Слушая врача, Адамберг не сводил взгляда с весьма уродливой картины над кроватью, изображающей лесной пейзаж с косулей и ее детенышем под сенью густой листвы. «Самка с приплодом», – сказал бы Робер.

– Я сегодня вернусь в Париж, – сказал врач. – Она вполне может выдержать переезд, я возьму ее с собой в машину «скорой помощи». Если что, вечером мы будем в больнице Сен‑Венсан‑де‑Поль.

– Зачем вы ее увозите?

– Я ее больше от себя не отпущу, комиссар. Этот случай войдет в анналы.

Адамберг повесил трубку, по‑прежнему не спуская глаз с картины. Вот он, спутанный клубок из живой силы дев и креста в вечном древе. Словно во власти гипноза, он долго еще смотрел на косулю с потомством, уловив наконец ускользавший от него до сих пор элемент головоломки. В свином пятачке есть кость. В кошачьем пенисе есть кость. Если он не ошибается, как ни парадоксально это звучит, в сердце оленя тоже есть кость. Кость в форме креста, которая приведет его прямиком к третьей девственнице.

LIII

Полицейские работали в ангаре с десяти часов утра вместе с двумя техниками и фотографом из уголовного розыска Дурдана. Ламар и Вуазне занялись подходами к свалке в поисках следов шин. Мордан и Данглар разделили ангар пополам. Жюстен занялся чуланом, в котором заперли Ретанкур. Адамберг присоединился к ним в тот момент, когда они приступили к обеду под приблизительным апрельским солнцем, вынув загодя приготовленные Фруасси сандвичи, фрукты, банки с пивом и термосы. В ангаре стульев не нашлось, и вся команда расселась на шинах, образовав в чистом поле нечто вроде импровизированного светского салона круглой формы. Что касается кота, то поняв, что ему не светит поехать на неотложке вместе с Ретанкур, он свернулся калачиком у ног Данглара.

– Машина въехала на поле с этой стороны, – объяснял Вуазне с полным ртом, водя пальцем по карте.