– Стоп, – произнес голос доктора Ларибуазье или как его там. – Нам не нужны два мертвеца вместо одного. Больше мы из него выкачать не можем.

В холле клиники какой‑то мужчина настойчиво расспрашивал дежурную администраторшу:

– Где Виолетта Ретанкур?

– К ней нельзя.

– У меня первая группа крови, я универсальный донор.

– Она в реанимации, – сказала женщина, немедленно вставая. – Я вас провожу.

Адамберг говорил сам с собой, пока ему снимали жгут. Чьи‑то руки подняли его, поднесли стакан со сладкой водой и сделали укол в другую руку. Дверь распахнулась, и в палату вбежал одетый в кожу верзила.

– Лейтенант Ноэль, – сказал верзила. – Первая группа.

LI

Перед входом в клинику, словно бросая вызов унылому бетонному пейзажу, разбили небольшой скверик, который всем своим видом говорил, что цветочки и листочки еще никогда никому не помешали. В своих бесконечных хождениях туда‑сюда Адамберг заприметил этот оазис доброй воли размером в пятнадцать квадратных метров, с двумя скамейками и пятью кадками вокруг фонтана. Было два часа ночи, и Адамберг, которого вернули к жизни, накормив и накачав сахаром, отдыхал под журчание струй. Он знал, что средневековые монахи еще раньше него догадались использовать этот благотворный звук в успокоительных целях. После того как Ноэль завершил переливание, они встали по обе стороны кровати Ретанкур, уставившись на ее массивное тело, словно наблюдали за опасным химическим опытом.

– Пошло, – говорил Ноэль.

– Еще нет, – отвечал врач.

Время от времени нетерпеливый Ноэль зачем‑то дергал Ретанкур за руку, надеясь, видимо, ускорить процесс, взболтать кровь, запустить систему, завести мотор.

– Ну, блин, давай, толстуха, – бормотал он, – пошевеливайся, черт побери.

Ноэля буквально трясло, он сновал вокруг кровати, ни на секунду не прекращая говорить и жестикулировать, растирал ступни Ретанкур, чтобы согреть их, потом руки, проверял капельницу, теребил ей волосы.

– Это ничего не даст, – не выдержал наконец Лавуазье.

Монитор показал ускорение сердечного ритма.

– Наконец‑то, – сказал врач, словно объявляя о прибытии поезда.

– Ну, толстуха, жми, – повторил Ноэль, наверное, в десятый раз.

– Будем надеяться, – сказал Лавуазье с невольной грубостью медика, – что она не проснется идиоткой.

Ретанкур с усилием открыла глаза, обратив пустой голубой взгляд к потолку.

– Как ее зовут? Имя? – спросил Лавуазье.

– Виолетта, – сказал Адамберг.

– Как цветок, [12]  – подтвердил Ноэль.

Лавуазье присел на кровать, повернул к себе лицо Ретанкур и схватил ее за руку.

– Вас зовут Виолетта? – спросил он. – Если да, то моргните.

– Ну, толстуха, – сказал Ноэль.

– Не подсказывайте, Ноэль, – сказал комиссар.

– При чем тут это, подсказывайте – не подсказывайте, – измученно сказал врач. – Она должна понять вопрос. Замолчите вы, черт побери, дайте ей сосредоточиться. Вас зовут Виолетта?

Прошло секунд десять, пока Ретанкур совершенно очевидно моргнула в ответ.

– Она понимает, – сказал Лавуазье.