– Она понимает, – сказал Лавуазье.

– Конечно, понимает, – отозвался Ноэль. – Вы потруднее ничего спросить не можете?

– Это и так достаточно трудный вопрос для тех, кто возвращается с того света.

– Мне кажется, мы тут лишние, – сказал Адамберг.

В отличие от комиссара Ноэль не способен был вслушиваться в журчание фонтана. Он ходил взад‑вперед, словно зверь в клетке, и Адамберг, глядя на него, подумал, что скверик напоминает арену цирка, подсвеченную снизу синими лучами прожекторов.

– Кто вас предупредил, лейтенант?

– Эсталер позвонил из ресторана. Он знал, что я универсальный донор. Этот парень все про всех помнит. Кто кладет сахар в кофе, какая у кого группа крови. Расскажите, как все было, а то у меня концы с концами не сходятся.

Перескакивая с одного на другое, Адамберг обрисовал недостающие Ноэлю элементы общей картины, начиная с того момента, как тот ушел полетать с чайками. Как ни странно, будучи примитивным позитивистом, лейтенант дважды заставил его повторить рецепт из «De Sanctis reliquis», резко воспротивился идее Адамберга отказаться от поисков третьей девственницы и ни разу не прошелся на тему кошачьей косточки и живой силы.

– Не можем же мы сидеть сложа руки и ждать, пока этой девице что‑нибудь впрыснут.

– Я наверняка ошибся, сочтя, что третья девушка уже выбрана.

– Почему?

– Я думаю, убийца остановила свой выбор на Ретанкур.

– Это абсурд, – Ноэль прервал на секунду свое круговое движение.

– Почему? Она отвечает требованиям рецепта.

В темноте Ноэль посмотрел на Адамберга:

– В том случае, если Ретанкур девственница.

– Думаю, так оно и есть.

– А я не думаю.

– Вы единственный так считаете.

– Я не считаю. Я знаю. Она не девственница. Отнюдь.

Ноэль сел на скамейку, довольный собой. Теперь пришла очередь Адамберга наматывать круги вокруг фонтана.

– Ретанкур не любит откровенничать, – сказал он.

– Пока собачишься, многое узнаешь друг о друге. Она не девственница, и все тут.

– Следовательно, третья дева существует. Где‑то. А Ретанкур поняла что‑то, чего мы не поняли.

– А пока мы поймем, что она поняла, много воды утечет.

– Ларибуазье считает, что все функции восстановятся у нее не раньше чем через месяц.

– Лавуазье, – поправил Ноэль. – Для человека нормального телосложения нужен месяц, а Ретанкур и недели хватит. А прикольно, что наша с вами кровь циркулирует в одном теле.

– Плюс кровь третьего донора.

– А чем занимается третий донор?

– У него стада быков, насколько я понял.

– Гремучая смесь получится, – задумчиво проговорил Ноэль.

Сколько раз ни закрывал Адамберг глаза, лежа в холодной гостиничной кровати, он неизменно видел себя с перевязанной жгутом рукой рядом с Ретанкур и пытался вновь уловить головокружительный ход своих мыслей в затуманенной после переливания голове. Крашеные волосы, живая сила девы, рога козлика. В самой сердцевине этого клубка надрывался сигнал тревоги и никак не желал замолкать. Тревога была как‑то связана с кровью, которая перетекала из него в Ретанкур, чтобы вновь запустить сердце и вырвать ее из объятий смерти. И само собой, с волосами девственниц. Но что там делал козлик? Тут комиссар вспомнил, что рога козлика – не что иное, как спрессованные волосы, или, с точностью до наоборот, волосы – всего лишь расслоившиеся рога. Что в лоб, что по лбу. И дальше что? Об этом он подумает завтра.

LII

Перезвон церковных колоколов разбудил Адамберга в полдень.