– Лавуазье, как тот Лавуазье, очень просто.

XLIX

Вейренк приехал в Париж не для того, чтобы совать свой нос в проблемы уголовного розыска. Но в полдесятого вечера, давно уже покончив с больничным ужином, он никак не мог сосредоточиться на фильме. В сердцах он схватил пульт и выключил телевизор. Приподняв ногу, он сел на край кровати, схватил костыль и, осторожно ступая, двинулся к телефонному аппарату, висевшему на стене в коридоре.

– Майор Данглар? Вейренк де Бильк. Какие новости?

– Мы нашли ее в 38 километрах от Парижа, следуя за котом.

– Не понимаю.

– Боже мой, коту не терпелось найти Ретанкур.

– Ясно, – сказал Вейренк, чувствуя, что майор сейчас взорвется.

– Она находится между жизнью и смертью, мы едем в Дурдан. У нее паралетальная летаргия.

– Вы не могли бы мне хоть что‑то объяснить, майор? Я должен знать.

«Зачем, интересно?» – подумал Данглар.

Вейренк выслушал рассказ майора, гораздо менее упорядоченный, чем обычно, и повесил трубку. Он положил руку на раненое бедро и, проверяя кончиками пальцев остроту боли, вообразил себе Адамберга, склонившегося над Ретанкур в отчаянной попытке вдохнуть в нее жизнь.

«С той, что недавно вас избавила от муки,

На веки вечные вы будете в разлуке.

Но не вверяйтесь ни печали, ни докуке,

Вас боги милуют – они опустят луки,

Забудут мстительность и к вам протянут руки,

Чтить избавителя – вот благость их науки».

– Мы еще не спим? Какие мы непослушные, – сказала медсестра, беря его под руку.

L

Вцепившись руками в простыни, Адамберг стоял над постелью Ретанкур, а она все никак не хотела дышать. Врачи кололи, чистили, откачивали, но никаких изменений в состоянии лейтенанта не наблюдалось. Правда, сестры помыли ее с ног до головы, подстригли и обработали волосы, зараженные вшами. Собаки, само собой. Монитор над кроватью подавал слабые сигналы жизни, но Адамберг предпочитал на него не смотреть, вдруг зеленая линия станет совсем ровной.

Врач потянул Адамберга за рукав и отвел его в сторону:

– Идите к ним, поешьте, подумайте о чем‑нибудь другом. Здесь вам нечего делать, комиссар. Ей нужен отдых.

– Она не отдыхает, доктор. Она умирает.

Врач отвел глаза.

– Да, похвастаться нечем, – согласился он. – Новаксон, транквилизатор, впрыснутый в больших дозах, полностью парализовал организм. Нервная система на пределе, сердце пока держится – неизвестно как. Странно, что она еще жива. Но если даже мы ее спасем, я не уверен, что она сохранит свои умственные способности. Кровь, скажем так, снабжает мозг по минимуму. От судьбы не уйдешь, смиритесь.

– Неделю назад, – сказал Адамберг, с трудом разжимая челюсти, – я спас парня, которому судьбой было назначено погибнуть. Судьбы нет. Она до сих пор продержалась, не сдастся и сейчас. Вот увидите, этот случай войдет в анналы медицины.

– Идите к своим. Она может пролежать в таком состоянии не один день. Я позову вас, если что.

– А нельзя все вынуть, почистить и вставить обратно?

– Нет, нельзя.

– Извините, доктор, – сказал Адамберг, отпуская его руку.

Он вернулся к кровати, запустил пальцы в подстриженные волосы Ретанкур.

– Я скоро вернусь, Виолетта, – сказал он.

Так Ретанкур всегда говорила коту перед уходом, чтобы он не волновался.

Безудержное и дурашливое веселье, царившее в ресторане, приличествовало бы скорее празднованию дня рождения, чем ужину полицейских, умиравших от беспокойства. Адамберг постоял в дверях, глядя на них сквозь отблески свечей.