Адамберг прошел по коридору несколько метров и обернулся. Никто из полицейских не последовал за ним – сгрудившись у входа в галерею, они стояли не шелохнувшись, не находя в себе сил преодолеть последний рубеж.

«И я не могу», – подумал Адамберг. Но нельзя же было так стоять, приклеившись к стене, нельзя было бросить Ретанкур из страха увидеть ее труп. Комиссар остановился перед железной дверью, у которой нес вахту кот – уткнувшись носом в щель под дверью, он словно не замечал доносившийся оттуда тошнотворный запах. Адамберг сделал глубокий вдох, взялся за дверной крючок и откинул его. Потом, через силу наклонившись, он заставил себя взглянуть на то, что ожидал увидеть, – на тело Ретанкур, брошенное на пол в темном чулане, между старыми инструментами и металлическими бидонами. Он стоял не двигаясь, дав волю слезам. «Впервые, – думал он, – я плачу не из‑за брата Рафаэля или Камиллы». Ретанкур, его опора, была повержена на землю, пав словно могучее дерево от удара молнии. Быстро направив на нее фонарь, комиссар осветил ее лицо, покрытое слоем пыли, посиневшие ногти на руках, приоткрытый рот и светлые волосы, по которым бежал паук.

Он отпрянул к грязной кирпичной стене, в то время как кот нагло вошел в каморку и, вспрыгнув на тело Ретанкур, преспокойно улегся на ее испачканную одежду. «Запах», – понял Адамберг. Он чует только вонь солярки, машинного масла, мочи и испражнений. Только запахи технического и животного происхождения, но не тлетворный дух разложения. Комиссар вновь приблизился к телу на два шага и опустился на склизкий цемент. Направив фонарь прямо в грязное, словно вылепленное скульптором лицо Ретанкур, он увидел лишь неподвижность смерти и приоткрытые замершие губы, не ощущавшие быстрых лапок паука. Он медленно положил ей руку на лоб.

– Доктор, – позвал он, сделав приглашающий жест.

– Доктор, он вас зовет, – сказал Мордан, не двинувшись с места.

– Лавуазье, как тот Лавуазье, очень просто.

– Он зовет вас, – повторил Жюстен.

Не вставая с колен, Адамберг подвинулся, пропуская доктора.

– Она мертва, – сказал он. – И при этом жива.

– Одно из двух, комиссар, – сказал Лавуазье, открывая свой чемоданчик. – Я ничего не вижу.

– Фонари, – скомандовал Адамберг.

Группа полицейских начала медленно приближаться под предводительством Мордана и Данглара с фонарями в руках.

– Еще теплая, – сказал врач, быстро ощупав тело. – Умерла меньше часа назад. Пульс не нахожу.

– Она жива, – настаивал Адамберг.

– Минутку, дружище, не надо нервничать, – сказал Лавуазье, вынимая зеркальце и приставляя его ко рту Ретанкур.

– Так и есть, – добавил он через несколько секунд, тянувшихся целую вечность. – Принесите носилки. Она жива. Не знаю, как это у нее получается. Субтемперированное паралетальное состояние. В жизни такого не видел.

– Что «так и есть»? – спросил Адамберг. – Что с ней?

– Скорость метаболических процессов минимальна, – сказал врач, продолжая осмотр. – Руки и ноги ледяные, кровообращение замедленно, кишечник опорожнен, глаза закатились.