– Представь, если бы наши черепа прорастали наружу, – сказал Робер мечтательно.

– Вместе с мыслями? – спросил Освальд, чуть улыбнувшись.

– Тебе это не грозит.

– Полицейским было бы кстати, – вставил Адамберг. – Хоть и небезопасно – все бы видели, что у тебя на уме.

– Во‑во.

Анжельбер воспользовался задумчивой паузой, чтобы вновь наполнить бокалы.

– А в чем ты, собственно, разбираешься? Не считая полицейских? – спросил Освальд.

– Отстань от него, – приказал Робер. – В чем хочет, в том и разбирается. Он же у тебя не спрашивает, в чем ты разбираешься.

– В женщинах, – сказал Освальд.

– Он тоже, представь себе. Иначе бы от него не ушла жена.

– Во‑во.

– Разбираться в женщинах – это не то же самое, что разбираться в любви. Особенно когда это касается женщин.

Анжельбер встрепенулся, словно отгоняя ненужные воспоминания.

– Объясни ему, – кивнув Илеру, он постучал пальцем по снимку растерзанного оленя.

– Самец скидывает рога каждый год.

– Зачем?

– Они ему мешают. Он носит рога, чтобы сражаться за самок. Когда драчка окончена, рога падают.

– Жаль, – сказал Адамберг. – Они красивые.

– Красота усложняет жизнь, – сказал Анжельбер. – Пойми, рога тяжелые и путаются в ветвях. После боя они сами сваливаются.

– Так люди складывают оружие. Если тебе на примере понятнее. Бабу получил, можно заключать перемирие.

– Женщины – сложная штука, – сказал Робер, в своем репертуаре.

– Но красивая.

– Вот и я про то, – вздохнул старик. – Чем они красивее, тем с ними сложнее. Их не поймешь.

– Нет, – сказал Адамберг.

– Поди знай.

Четверо мужчин разом, не сговариваясь, глотнули вина.

– Рога отпадают, это называется сброс, – продолжал Илер. – Их собирают в лесу, как грибы. А рога убитого оленя срезают. Они живые. Дошло?

– А убийце плевать на живые рога, – сказал Адамберг, возвращаясь к снимку распоротого оленя. – Его интересует только смерть. Или сердце.

– Во‑во.

IX

Адамберг попытался прогнать оленя, занимавшего все его мысли. Ему не хотелось заходить в гостиничный номер с полной крови головой. Он постоял за дверью, чтобы прочистить себе мозги и прояснить мысли, насильно вогнав в них облака, шарики и голубые небеса. Потому что в комнате спал девятимесячный ребенок. А кто их знает, этих детей. Может, они способны проникнуть внутрь головы, услышать ворчливые мысли, уловить запах тревожного пота и, не дай бог, увидеть растерзанного оленя в раздумьях отца.

Адамберг бесшумно толкнул дверь. Он солгал почтенным нормандцам. Сопровождал – да, из вежливости – да, но лишь для того, чтобы посидеть с ребенком, пока Камилла будет играть на альте. Их последний разрыв – пятый или седьмой, он уже им счет потерял, привел к неожиданной катастрофе: Камилла безнадежно превратилась в его подругу. Рассеянная, улыбчивая, сердечная, родная – но подруга, во всем отчаянно трагическом смысле этого слова. Это ее новое качество сбивало с толку Адамберга, он пытался обнаружить трещину и вытащить наружу чувство, бьющееся под маской непринужденности, как краб под камнем. Но Камилла, судя по всему, и впрямь ушла на дно, забыв былые ссоры. «А, – сказал он себе, поприветствовав ее вежливым поцелуем, – пытаться вовлечь усталую подругу в новое любовное приключение – задача, увы, непосильная».