– Семь.

Стычка, опасность взрыва. Адамберг поспешил вмешаться:

– На фотографии не видно, семь или восемь.

Все с облегчением глотнули вина. Само собой, добрая ссора занимала определенное место в партитуре мужской ассамблеи, но сегодня, в присутствии чужака, у них были другие приоритеты.

– Такое, – сказал Робер, ткнув толстым пальцем в снимок, – не мог совершить охотник. Этот тип и не дотронулся до зверя, ничего не взял, даже трофеи.

– Трофеи?

– Рога и нижнюю часть правой передней ноги. Он распотрошил зверя просто ради удовольствия. Маньяк. И что, спрашивается, себе думают полицейские из Эвре? А ничего. Им плевать.

– Потому что это не убийство, – отозвался второй оппонент.

– Сказать тебе? Будь то человек или зверь, когда он устраивает такую мясорубку, это значит – у него не все дома. Кто тебе поручится, что он потом женщину не зарежет? Убийцам тоже надо на ком‑то тренироваться, между прочим.

– Это верно, – сказал Адамберг, вспомнив о дюжине крыс в порту Гавра.

– В полиции одни козлы, им это даже в голову не приходит. Болваны.

– Подумаешь, олень, – возразил возражатель.

– Ты тоже болван, Альфонс. На месте полицейских я начал бы искать этого типа, и чем быстрее, тем лучше.

– Я бы тоже, – прошептал Адамберг.

– Вот видишь, даже Беарнец со мной согласен. Потому что такое зверство, слышишь меня, Альфонс, означает, что где‑то здесь бродит сумасшедший. И поверь мне, ты еще о нем услышишь, потому что я никогда не ошибаюсь.

– Беарнец согласен, – добавил Адамберг, пока старик снова наполнял его бокал.

– Вот видишь. И это при том, что он не охотник.

– Нет, – сказал Адамберг, – он полицейский.

Рука Анжельбера замерла в воздухе, бутылка остановилась на полпути к бокалу. Адамберг встретился с ним взглядом. Вызов был брошен. Легким движением руки комиссар дал понять, что он тем не менее не прочь выпить. Анжельбер не шелохнулся.

– Мы тут полицейских не особенно любим, – произнес он, даже не пошевелив рукой.

– Их нигде не любят, – уточнил Адамберг.

– Здесь еще меньше, чем везде.

– Я же не говорил, что люблю их, я сказал, что я – полицейский.

– Ты их не любишь?

– А зачем?

Старик зажмурился, собираясь с силами для неожиданной дуэли:

– А зачем ты им стал?

– От невежливости.

Этот быстрый ответ стрелой пролетел над головами собравшихся, Адамберга в том числе, который сам не смог бы объяснить, что он имел в виду. Но никто не осмелился выдать свое недоумение.

– Во‑во, – подвел итог разметчик.

И рука Анжельбера, замершая, словно в стоп‑кадре, продолжила свое движение, бутылка наклонилась, и бокал Адамберга наконец наполнился.

– Или вот из‑за такого, – продолжил Адамберг, показывая на растерзанного оленя. – Когда это произошло?

– Месяц назад. Оставь газету себе, если хочешь. Полицейским из Эвре плевать.

– Козлы, – сказал Робер.

– Что это? – спросил Адамберг, указывая на пятно рядом с телом.

– Сердце, – с отвращением сказал Илер. – Он влепил ему две пули в бок, потом вырезал сердце и расквасил его.

– А что, есть такая традиция? У оленя вырезают сердце?

Все снова помолчали в нерешительности.

– Объясни ему, Робер, – приказал Анжельбер.

– Обалдеть можно, ты горец и ничего не смыслишь в охоте.