Адамберг бросил на Данглара затуманенный взгляд.

– Так зовут ваших покойников, – объяснил Данглар. – Диала Тунде и Дидье Пайо по прозвищу Пайка. Зайдем вечером в морг?

– Вечером я в Нормандии. На концерте.

– А, – сказал Данглар, тяжело поднимаясь. – Ищете стрелочника?

– Куда мне, капитан. Я довольствуюсь тем, что сижу с ребенком, пока она играет.

– Майор. Я уже майор. Помните, вы присутствовали на торжественной церемонии. Что за концерт? – спросил Данглар, принимавший близко к сердцу все, что касалось Камиллы.

– Что‑то важное, наверняка. Британский оркестр древних инструментов.

– «Leeds Baroque Ensemble»?

– Что‑то в этом роде, – подтвердил Адамберг, который не мог запомнить ни одного английского слова. – Только не спрашивайте, что она исполняет, я понятия не имею.

Адамберг встал, накинул промокший пиджак на плечо.

– В мое отсутствие смотрите за котом, за Мортье, за покойниками и за настроением лейтенанта Ноэля, оно у него все хуже и хуже. Я не могу разорваться.

– О чем разговор, ведь вы заделались любящим отцом, – проворчал Данглар.

– Я вас за язык не тянул, капитан.

Адамберг всегда с удовольствием выслушивал брюзгливые упреки Данглара, признавая, как правило, их обоснованность. Майор, как хорошая наседка, уже столько лет воспитывал один пятерых детей, а до Адамберга только сейчас дошло, что новорожденный имеет к нему какое‑то отношение. Спасибо еще, имя его запомнил. Тома Адамберг, или Том. Данглар засчитал очко в его пользу, он всегда был уверен, что комиссар небезнадежен.

VIII

За сто тридцать шесть километров, которые отделяли Адамберга от деревни Аронкур в департаменте Эр, его одежда успела высохнуть в машине. Ему оставалось только разгладить ее ладонью, принять пристойный облик и найти бар, где он мог бы в тепле дожидаться назначенного часа. Примостившись на видавшей виды банкетке перед кружкой пива, комиссар изучал группу мужчин, которые с шумом заполнили весь зал, прервав его сладкую дремоту.

– От такого, хочешь, скажу? – спросил высокий блондин, приподняв кепку одним движением большого пальца.

«Хочешь не хочешь, – подумал Адамберг, – этот все равно скажет».

– От такого, я тебе скажу… Во рту пересыхает.

– Во‑во, Робер, – одобрил его сосед, наполняя щедрым жестом шесть бокалов.

Значит, высокий, словно топором деланный блондин, звался Робером. И у него пересохло во рту. Настало время аперитива, мужики втянули голову в плечи, сомкнули пальцы на бокалах, угрожающе выставили подбородок. Деревенский колокол пробил час торжественного собрания мужей, час сентенций и многозначительных кивков, возвышенной и потешной сельской риторики. Адамберг знал ее наизусть. Он родился в ее музыке, вырос под ее патетические звуки, помнил ее ритмы и темы, вариации и контрапункты, узнавал главных исполнителей. Робер взмахнул смычком, и оркестранты тут же расположились согласно принятому и неколебимому порядку.

– Я больше тебе скажу, – заявил мужчина слева. – От этого не просто во рту пересыхает, но и голова кругом идет.

– Во‑во.

Адамберг повернулся, чтобы рассмотреть человека, на которого была возложена нелегкая, но столь необходимая обязанность размечать, словно щипком контрабаса, все повороты в беседе. Худой коротышка, мальчик для битья. Само собой, здесь как и везде.

– Тот, кто это сделал, – сообщил сутулый верзила в дальнем конце стола, – просто нелюдь какая‑то.

– Животное.

– Хуже.

– Во‑во.