– А почему, не знаешь?

Парень вдруг замкнулся.

– Тут люди невесть что болтают. Мать тоже всякое выдумывает, но ее просто надо научиться понимать, вот и все. И ваш интерес – лишнее тому доказательство.

– Твоя мать права, – сказал Адамберг, чтобы успокоить молодого человека.

– Каждый самовыражается по‑своему, – упорствовал Грасьен. – И это еще не значит, что один способ лучше другого.

– Нет, не значит, – согласился Адамберг. – Еще один вопрос, и я тебя отпущу. Закрой глаза и скажи мне, как я выгляжу и во что одет.

– Правда, что ль?

– Ну комиссар же просит, – вмешался Освальд.

– Вы не очень высокого роста, – робко начал Грасьен, – не выше дяди. Волосы темные… все говорить?

– Все, что можешь.

– Причесаны кое‑как, часть волос лезет в глаза, остальные зачесаны назад. Большой нос, карие глаза, черный пиджак с кучей карманов, рукава засучены. Брюки… тоже черные, потрепанные, и вы босиком.

– Рубашка? Свитер? Галстук? Сосредоточься.

Грасьен помотал головой и зажмурился.

– Нет, – твердо сказал он.

– А что же тогда?

– Серая футболка.

– Открывай глаза. Ты отличный свидетель, а это большая редкость.

Юноша улыбнулся и расслабился, радуясь, что сдал экзамен.

– А тут темно, – добавил он гордо.

– Вот именно.

– Вы мне не верите? Про тень?

– Смутные воспоминания легко исказить по прошествии времени. Что, по‑твоему, делала тень? Гуляла? Плыла куда глаза глядят?

– Нет.

– Что‑то высматривала? Шаталась, выжидала? У нее было назначено свидание?

– Нет. Мне кажется, она что‑то искала, могилу, может быть, но особо не торопилась. Она медленно шла.

– Что тебя так напугало?

– То, как она шла, и еще ее рост. И потом эта серая ткань. Меня до сих пор трясет.

– Постарайся ее забыть, я ею займусь.

– А что можно сделать, если это смерть?

– Посмотрим, – сказал Адамберг. – Что‑нибудь придумаем.

XXIV

Проснувшись, Вейренк увидел, что комиссар уже собрался. Он спал плохо, не раздеваясь, ему чудился то виноградник, то Верхний луг. Либо то, либо другое. Отец поднял его с земли, ему было больно. В ноябре или в феврале? После позднего сбора винограда или до? Он уже весьма туманно представлял себе эту сцену, и в висках начинала пульсировать боль. Виной тому было либо терпкое вино в аронкурском кафе, либо неприятная путаница в воспоминаниях.

– Поехали, Вейренк. Не забудьте – в ванную комнату в обуви нельзя. Она и так настрадалась.

Сестра Освальда накормила их до отвала – после такого завтрака даже пахари могут запросто продержаться до обеда. Адамберг напрасно готовился увидеть трагическую картину – Эрманс оказалась весела, словоохотлива и мила до такой степени, что и вправду способна была бы растрогать целое стадо. Высокая и тощая, она передвигалась так осторожно, будто беспрестанно удивлялась самому факту своего существования. Болтовня ее касалась по большей части разных разностей, изобиловала всякими бессмыслицами и нелепицами и явно могла длиться часами. Сплести такое тонкое словесное кружево, состоящее сплошь из ажура, под силу только настоящему художнику.

– …поесть, прежде чем идти на работу, каждый день повторяю, – доносилось до Адамберга. – Работа утомительная, ну да, как подумаешь, сколько работы… Такие дела.