Выхода не было. Адамберг последовал за Освальдом в ночь.

– Ты не обулся, – заметил Освальд.

– Ничего, обойдусь. Идеи могут пройти и через ступни.

– Будь это так, – усмехнулся Освальд, – у моей сестры от идей бы отбоя не было.

– А разве это не так?

– Знаешь ли, она страшно душевная – быка растрогает, но тут у нее пусто. Хоть она и моя сестра.

– А Грасьен?

– Он – другое дело, в отца пошел, тот‑то был хитрая бестия.

– А где он?

Освальд замкнулся, втянул усики в раковину.

– Амедей бросил твою сестру? – не отставал Адамберг.

– Откуда ты знаешь, как его зовут?

– На фотографии в кухне написано.

– Амедей умер. Давно уже. Тут о нем не говорят.

– Почему? – спросил Адамберг, проигнорировав предупреждение.

– Зачем тебе?

– Мало ли что. Из‑за Тени, понимаешь? Надо быть начеку.

– Ну ладно, – уступил Освальд.

– Мой сосед говорит, что покойники не уйдут, пока не закончат свою жизнь. Они вызывают у живых зуд, который не проходит веками.

– Ты хочешь сказать, что Амедей еще не закончил свою жизнь?

– Тебе виднее.

– Как‑то ночью он возвращался от женщины, – сдержанно начал Освальд. – Принял ванну, чтобы сестра ничего не учуяла. И утонул.

– В ванне?

– Я ж говорю. Ему стало плохо. А в ванне‑то вода, правда же? И когда у тебя башка под водой, ты тонешь в ванне так же хорошо, как в пруду. Ну вот, это и свело на нет остатки мыслей у Эрманс.

– Следствие было?

– Разумеется. Они тут как навозные мухи гудели три недели. Легавые, сам знаешь.

– Они подозревали твою сестру?

– Да они чуть с ума ее не свели. Бедняжка. Она даже корзину с яблоками не в силах поднять. А уж утопить в ванне такого битюга, как Амедей, и подавно. Но главное, она влюблена была по уши в этого придурка.

– Ты ж говорил, он был хитрая бестия.

– А тебе, Беарнец, палец в рот не клади.

– Объясни.

– Амедей не был отцом мальчишки. Грасьен родился раньше, он от первого мужа. Который тоже умер, к твоему сведению. Через два года после свадьбы.

– Как его звали?

– Лотарингец. Он был не местный. Он себе косой по ногам заехал.

– Не везет твоей сестре.

– Да уж. Поэтому тут над ее закидонами не издеваются. Если ей так легче, то пусть.

– Конечно, Освальд.

Нормандец кивнул, испытывая явное облегчение оттого, что они закрыли тему.

– Ты не обязан трубить об этом на весь мир со своей горы. Ее история не должна выходить за пределы деревни. Наплевать и забыть.

– Я никогда ничего не рассказываю.

– А у тебя нет историй, которые не должны выходить за пределы твоей горы?

– Одна есть. Но сейчас она как раз выходит.

– Плохо, – сказал Освальд, покачав головой. – Начинается с малого, а потом дракон вылетает из пещеры.

Племянник Освальда, у которого, как и у дяди, щек было не видно под веснушками, сгорбившись стоял перед Адамбергом. Он побоялся отказаться от встречи с комиссаром из Парижа, но это было для него настоящим испытанием. Потупившись, он рассказал о той ночи, когда увидел Тень, и его описание совпадало с тем, что говорил Освальд.

– Ты матери сказал?

– Конечно.

– И она захотела, чтобы ты рассказал все мне?

– Да.