– Он лежит в другом положении, – заметил Адамберг, стараясь изо всех сил вызвать в себе интерес.

Он не смог бы объяснить ни как его сюда занесло, ни каким образом Вейренк догадался, что он хотел приехать.

– Две пули попали ему прямо в грудь. Он лежит на боку, сердце вот тут, справа.

– У убийцы нет своего почерка.

– Ему просто надо уничтожить зверя, и все.

– Или вынуть сердце, – сказал Освальд.

– Что ты собираешься предпринять, Беарнец?

– Поехать посмотреть.

– Сейчас?

– Если кто‑нибудь из вас поедет со мной. У меня есть фонари.

Предложение было внезапным и требовало размышления.

– Почему бы и нет, – сказал старейшина.

– Поедет Освальд. Заодно сестру навестит.

– Посели их у себя. Или привези обратно. В Оппортюн нет гостиницы.

– Мы должны сегодня вернуться в Париж, – сказал Вейренк.

– Если только не решим остаться, – сказал Адамберг.

Через час они уже изучали место преступления. Разглядывая зверя, лежащего на тропинке, Адамберг наконец прочувствовал всю меру отчаяния нормандцев. Убитые горем Освальд и Робер стояли опустив голову. Да, это был олень, а не человек, но от этого совершенное зверство и растерзанная красота потрясали не меньше.

– Роскошный самец, – сказал Робер, сделав над собой усилие. – Ему было еще что дать миру.

– Он завел собственный гарем, – объяснил Освальд. – Пять самок. Шесть драк в прошлом году. Уверяю тебя, Беарнец, такой олень дрался как бог, и он продержал бы подле себя своих жен еще четыре‑пять лет, пока бы его не свергли. Никто из местных никогда бы не выстрелил в Большого Рыжака. У него и потомство классное было, это сразу видно.

– У него три рыжие проплешины на правом боку и две на левом. Поэтому его и прозвали Рыжаком.

«Брат или, по крайней мере, сродник», – подумал Вейренк, скрестив руки. Робер опустился на колени возле огромного тела и погладил оленя. В этом лесу, под непрекращающимся дождем, в окружении небритых мужиков, Адамбергу трудно было представить, что где‑то на большой земле в эту минуту едут машины и работают телевизоры. Доисторический мир Матиаса явился ему во всей своей красе. Был ли Большой Рыжак обычным оленем, человеком или божеством – поверженным, обобранным, ограбленным? Такого оленя наверняка нарисовали бы на стене пещеры, чтобы помнить его и почитать.

– Завтра похороним, – сказал Робер, тяжело поднимаясь с колен. – Тебя ждали, понимаешь. Хотели, чтобы ты своими глазами это увидел. Освальд, передай топор.

Освальд порылся в большом кожаном мешке и молча вынул оттуда топор. Робер потрогал пальцами лезвие, снова встал на колени около головы зверя, но замешкался и повернулся к Адамбергу.

– Трофеи твои, Беарнец, – сказал он, протягивая Адамбергу топор топорищем вперед. – Возьми себе его рога.

– Робер, – неуверенно перебил его Освальд.

– Я все обдумал, Освальд, он их заслужил. Он устал. Но все‑таки приехал сюда из Парижа ради Большого Рыжака. Трофеи – его.

– Робер, – не уступал Освальд, – он не местный.

– Теперь он местный, – сказал Робер, вложив топор в руку Адамберга.

Комиссара с топором в руке подвели к голове оленя.

– Отруби их сам, – попросил он Робера, – я боюсь их повредить.