– Черт. Кафе в Аронкуре.

– Все, Робер, дошло. Как ты нашел мою фамилию?

– В гостинице «Петух», это Анжельбер сообразил. Он решил, что надо побыстрее все тебе рассказать. И мы тоже так решили. Разве что тебе это неинтересно, – внезапно напрягся он.

Отход на заранее подготовленные позиции – нормандец мгновенно свернулся, как улитка, которую тронули за рожки.

– Напротив, Робер. Что случилось?

– Тут еще один обнаружился. И раз ты допер, что дело пахнет керосином, мы решили, что ты должен знать.

– Еще один кто?

– Его убили тем же способом в лесу Шан‑де‑Вигорнь, рядом со старыми железнодорожными путями.

Олень, черт побери. Робер в срочном порядке разыскивал его в Париже из‑за оленя. Адамберг устало вздохнул, не упуская из виду плотное движение на дороге и свет фар, размытый дождем. Ему не хотелось огорчать ни Робера, ни собрание мужей, которые так радушно приняли его в тот вечер, когда он сопровождал Камиллу и чувствовал себя не в своей тарелке. Но ночи его были коротки. Ему хотелось есть и спать, и все. Он въехал в арку уголовного розыска и молча кивнул Вейренку, показывая, что ничего важного нет и он может идти домой. Но Вейренк, слишком глубоко увязнув в своих тревожных мыслях, даже не двинулся с места.

– Давай подробности, Робер, – машинально сказал Адамберг, паркуясь во дворе. – Я записываю, – добавил он, даже не собираясь доставать ручку.

– Ну я ж сказал. Его распотрошили, настоящая мясорубка.

– Анжельбер что говорит?

– Ты же знаешь, у Анжельбера свое мнение по этому поводу. Он считает, что это молодой человек, который с возрастом испортился. Плохо то, что этот парень дошел до нас из Бретийи. Анжельбер уже не уверен, что это псих из Парижа. Он говорит, что, может, это псих из Нормандии.

– А сердце? – спросил Адамберг, и Вейренк нахмурился.

– Вынуто, отброшено в сторону, искромсано. Все то же самое, говорю тебе. Только этот был с десятью отростками. Освальд не согласен. Он говорит, что девять. Не то чтобы он считать не умел, Освальд наш, но его хлебом не корми, дай поспорить. Ты этим займешься?

– Обещаю, Робер, – соврал Адамберг.

– Приедешь? Ждем тебя на ужин. Ты на чем? За полтора часа доберешься.

– Сейчас не могу, у меня тут двойное убийство.

– У нас тоже, Беарнец. Если уж это не двойное убийство, то не знаю, чего тебе еще нужно.

– Ты предупредил жандармерию?

– Жандармам начхать на это. Тупые индюки. Им жопу лень поднять.

– А ты там был?

– На этот раз да. Шан‑де‑Вигорнь – это наши края, понимаешь.

– Так девять или десять?

– Десять, конечно. Освальд чушь порет, делает вид, что умнее всех. Его мать родом из Оппортюн, это в двух шагах от того места, где оленя нашли. Вот он нос и задирает. Короче, ты едешь с нами выпить или не едешь с нами выпить? Хватит трепаться.

Адамберг судорожно соображал, как выпутаться из создавшейся ситуации, что было неочевидно, поскольку Робер приравнивал двух зарезанных оленей к двум убитым парням. Что касается упрямства, то тут нормандцы – эти, во всяком случае, – ничем не уступали беарнцам, по крайней мере некоторым, родом из долин Гава и Оссо.

– Не могу, Робер, у меня тут тень.

– У Освальда тоже тень. Что не мешает ему выпивать.

– Что у него? У Освальда?

– Тень, говорю тебе. На кладбище Оппортюн‑ла‑От. Вообще‑то ее видел его племянник, больше месяца тому назад. Он нам все уши прожужжал со своей тенью.

– Дай мне Освальда.

– Не могу, он ушел.