– Не могу. Кто их отрубит, тот и возьмет. Давай ты.

Под руководством Робера, прижимавшего голову зверя к земле, Адамберг нанес шесть ударов по краю черепа. Робер забрал у него топор, поднял рога и вручил их комиссару. Четыре килограмма каждый, прикинул Адамберг, взвесив их в руке.

– Не потеряй, – сказал Робер, – они жизнетворны.

– Короче, – уточнил Освальд, – не факт, что они помогут, но уж не навредят наверняка.

– И никогда их не разлучай, – закончил Робер. – Понял? Они друг без друга не могут.

Адамберг кивнул в темноте, сжав в руках чешуйчатые рога Большого Рыжака. Только бы не уронить. Вейренк бросил на него иронический взгляд.

– Не гнитесь, Господин, под тяжестью трофеев… – прошептал он.

– Я у вас разве что‑то спросил, Вейренк?

– Вы получили их, немногое содеяв.

Но этим вечером вас ждет особый знак

Надежд, что высветить готовы каждый шаг.

– Хватит, Вейренк. Либо сами их тащите, либо заткнитесь.

– О нет, господин. Ни то, ни это.

XXIII

Эрманс, сестра Освальда, соблюдала две заповеди, которые призваны были оградить ее от опасностей окружающего мира, а именно: не бодрствовать после десяти часов вечера и не впускать в дом посетителей в обуви. Освальд и оба полицейских беззвучно поднялись по лестнице, держа в руках испачканные в земле ботинки.

– Тут всего одна спальня, – прошептал Освальд, – но зато большая. Ничего?

Адамберг кивнул, хотя перспектива провести ночь бок о бок с лейтенантом не вызвала у него восторга. Вейренк в свою очередь с облегчением констатировал, что в комнате стояли две высокие деревянные кровати на расстоянии двух метров друг от друга.

– Два ложа разделять должны такие дали,

Чтобы душа и плоть вдвоем не ночевали.

– Ванная комната рядом, – добавил Освальд. – Не забудьте, что ходить можно только босиком. Если не снимете обувь, она чего доброго этого не переживет.

– Даже если ничего об этом не узнает?

– Все становится явным, особенно тайное. Беарнец, я жду тебя внизу. Нам надо перетереть.

Адамберг бросил промокший пиджак на спинку левой кровати и бесшумно положил на пол огромные оленьи рога. Вейренк, не раздеваясь, лег лицом к стене, а комиссар спустился в маленькую кухоньку, где его ждал Освальд.

– Твой брат спит?

– Он мне не брат, Освальд.

– Его волосы – наверняка что‑то очень личное, – спросил Нормандец.

– Очень личное, – подтвердил Адамберг. – А теперь рассказывай.

– Да я, собственно, и не собирался, это Эрманс хочет, чтобы я тебе рассказал.

– Она же меня не знает.

– Значит, ей посоветовали.

– Кто?

– Кюре, может быть. Не вдавайся, Беарнец. Эрманс и здравый смысл – две большие разницы. У нее свои тараканы в голове, а откуда уж они берутся, кто их знает.

Освальд явно сник, и Адамберг решил не настаивать.

– Неважно, Освальд. Расскажи мне про тень.

– Ее видел только Грасьен, мой племянник.

– Давно?

– Месяца полтора назад, во вторник вечером.

– А где?

– На кладбище, где же еще.

– А что твой племянник там делал?

– Ничего, он просто шел по тропинке, которая круто поднимается над кладбищем. То есть поднимается и спускается, смотря куда идешь. По вторникам и пятницам он встречает там в полночь свою подружку, которая возвращается с работы. Вся деревня в курсе, кроме его матери.