График беременности. Согласно дате её последней менструации, она уже должна была родить. Но если отталкиваться от даты предполагаемого зачатия, у неё ещё есть два дня. Перенашивает, скорее всего, думаю.

Фотогалерея. Это самое трудное. Мазохизм странная вещь — насколько болезненная, настолько же и притягательная. Я посмотрю их семейный архив, но позже. На сегодня мой лимит доверия выдержке исчерпан.

Завтра у меня важное дело — нужно похоронить Лав.

Не хочу похоронных бюро. Церемоний с розовыми шарами и крошечным гробом, родственников и пришедших «просто поддержать». Это опять люди, фальшивые улыбки, чужие ладони на моей спине и бредовые слова, вроде: «она стала ангелом» или «твой ангелочек теперь живёт на небе». Это слишком много для меня. Хватило прошлого раза.

Забираю девочку из жуткого места, где ей пришлось пробыть месяц. В общественном транспорте еду на кладбище, бережно держа маленькую коробку на коленях — мои попутчики, спешащие жить, и не догадываются, что в ней.

Заказываю кремацию: ненавижу землю. В ней темно, тесно и… страшно. Не хочу, чтобы она боялась.

Глаза служащей крематория полны сочувствия и сожалений. Нужно улыбнуться ей в ответ, но я не могу. Кажется, мышцы, ответственные за улыбки, сковало судорогой или они совсем разучились работать.

Место на кладбище стоит денег, но меня уже почти разорил крематорий, поэтому я еду в Западный Ванкувер к открытой воде, туда, где всё самое лучшее и важное для меня закончилось. На пирсе в этот холодный мартовский день есть только я и чайки. Поднимаю глаза на высокую ель рядом с детской площадкой, чтобы проверить, прилетел ли сегодня орёл, гордая птица, облюбовавшая это место. И он есть — восседает на своей обычной ветке, на самой верхушке ели, но смотрит не на залив, как обычно, а на меня.

— Здравствуй! — говорю ему, и он словно отвечает «здравствуй».

Не часто мой орёл прилетает, но сегодня он здесь, будто знал, что увидимся в последний раз.

Открываю простую урну и высыпаю пепел в неспокойную серую воду. Сильный, порывистый ветер мгновенно уносит крохотную горстку, рассеяв над водами мрачного залива.

Уже почти месяц как я не верю в Бога, поэтому в моём сердце сегодня нет молитв. Но есть слова:

— Прощай, Лав… Я люблю тебя… Я всегда буду тебя любить, больше мне некого.

Поздний вагон скайтрейна несёт меня в точку, называемую домом. Мимо проносятся высотки жилых домов, строительные краны, корпуса промышленной зоны, воды заливов, мосты с белыми тросами и фонарями.

Внезапно понимаю, что неосознанно ищу «место». Шарю глазами по проезжаемой местности, оценивая высоту и расположение моста, подходящие места на стройках, железнодорожных путях. Да, пути, пожалуй, это самое простое и быстрое. Вены.

Странно ощущать себя настолько пустой — и в духовном, и в физическом смысле. Всё, что было до этого, стало вдруг незначительным, маловажным. Ещё месяц назад я пыталась выживать в жестоком и холодном мире, но у меня была причина. Впервые в жизни появился смысл, осознание своего предназначения и важности существования на Земле. Я нужна была маленькому человеку, так не вовремя и неправильно решившему родиться, но неожиданно ставшему моим светом. Ему не было дела до морали, нравственности, табу, его не тревожили мысли и слова людей, медицинские соображения и законы генетики, он просто жил. Рос во мне, ждал своего рождения. Моя дочь, моя маленькая Лав.

Я больше не верю в Бога. Нам врали, что Бог — это любовь. Но любящее существо никогда не станет причинять страдания тем, кого любит. А в Библии ведь было сказано, что он любит нас. Как?! Как, в таком случае, он может допускать смерть детей, близких, любимых? Почему лишает женщин шанса на материнство, создав нас одержимыми потребностью стать матерью? Вложив в каждую нашу клетку ген, толкающий на заведомо безумные поступки ради одного только — родить.