|
Извращение — это то, что люди делают в погоне за остротой ощущений. А мы просто не можем иначе, не способны выжить. Кто-то умеет принять меньшее, согласиться на пустоту в душе в обмен на вывеску «порядочности», а кто-то, как мы, расшибает лбы прежде, чем понять: нет иного пути, кроме как «наперекор» порядку. Просто наши личности не способны на компромиссы. Поэтому мы так не ладили в детстве, поэтому не можем выжить друг без друга во взрослой жизни. Можно научиться уступать и прощать, но нельзя научиться любить или не любить. Любить сестру и спать с ней по этой причине, а не потому, что запретный плод сладок, и просто секс с сестрой — это разные вещи. Второе — извращение. Первое — любовь. А любовь не бывает от дьявола, она всегда от Бога. Если ты ещё веришь в него, конечно.
Откуда он знает? Откуда он, чёрт возьми, всегда и всё обо мне знает? — Я сомневаюсь, верю ли вообще во что-либо… — признаюсь. — Я хочу, чтобы ты верила в меня. Хотя именно я предал тебя даже в большей степени, чем Он. Как думаешь, возможно это? Что на такое ответить? — Нельзя верить тому, кто однажды уже предал, Дамиен. — Можно. Если это единственный способ выжить. После звёзд и ночной свежести всегда безумствует аппетит. Мы на кухне: Дамиен в своей коляске, а я у него на руках. — Мне очень хорошо с тобой! Так хорошо! — честно признаюсь ему. И он отвечает так, как считает нужным: поцелуи. Мягкие, нежные, невесомые. Они не берут, они отдают, причём всё, что могут. Я чувствую это не только кожей, но и всем своим существом. — Поверить не могу, что это тот самый Дамиен, который швырял в меня мячом! — заставляю себя рассмеяться, чтобы не заплакать. — Я думал, мы всё уже выяснили о мячах! — вздыхает. — Выяснили, — соглашаюсь, едва дыша. Я не хочу думать о том, что было, и что прошло. Мячи из детства — лёгкая пыль в сравнении с той грязью, что принесла нам жизнь взрослая. Сейчас он здесь, в одной со мной комнате, в одном со мной доме, моя рука в его руке, и нас никто и никогда не сможет прервать просто потому, что больше некому. Мы слушаем музыку, прильнув друг к другу. Дамиен обнимает мою талию, я его плечи, и наши неуклюжие движения рождают неловкие улыбки. Он поднимает руку и ладонью прижимает мою голову к своему плечу. Я чувствую расслабляющие движения его пальцев в своих волосах, будто одного касания им мало, нужны ещё, и замечаю на зеркальной поверхности кухонных шкафов отражение наших фигур. Глаза Дамиена закрыты, закрываю и я свои, прислушиваясь к тому, как он с чувством втягивает носом запах моего бальзама для волос. Я старалась. Хотела нравиться. Мечтала привлечь его снова, и вот, кажется, получилось. Моё ухо прижато к его груди не просто так: он хотел, чтобы я услышала его сердце. И я слышу — быстрый, громкий, рваный ритм — как всё в этом мире неспокойно! И это полнейшее отсутствие покоя вызывает улыбку на моём лице. — Не умолкай! — шёпотом прошу его. — Бейся так долго! Стучи, отбивай свои удары, а я буду их слушать… Пауза… испуганное затишье и вдруг: Бух! Тук-тук-тук. Бух! — Не затихай, иначе он уйдёт от меня! — объясняю ему ещё тише. — Пока ты бьёшься, он любит, и он здесь… И вдруг слышу негромкое: — Не уйду. А оно не утихнет, и ты это знаешь. Знаешь ведь! Столько лет уже бьётся, и только для тебя… — И никогда не перестанет? Обещаешь? — Когда-нибудь перестанет. Но только тогда, когда не станет тебя. Я прижимаюсь носом и губами к футболке, скрывающей самую нужную мне грудь во Вселенной. И, наконец, слышу: — Я люблю тебя, мой Опиум. |
