Так бесславно и одиноко складывалась жизнь Викторин, пока в тысяча восемьсот девяносто восьмом году она не познакомилась с некой Мари Дуфур. С ней она переехала в парижский пригород Коломб, где и умерла в преклонном возрасте семнадцатого марта тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

 42

Не знаю, что со мной. Я весь горю, не могу ни оценить, ни понять… Что происходит? Похоже, опять помутнение рассудка. Теперь я уже ничего не понимаю.

Вроде повидался со Стейшей, она рада мне. Опять роман в письмах, просто гимназисты какие-то — смех, да и только.

Решил все-таки вернуть должок Леньке Мелихову — не буду же я подставлять вторую щеку? Перед моим отъездом в Майами он выглядел немного испуганным — посмотрим, как теперь заговорит. А если ему тогда показалось, что именно я был не в себе? Ни с того ни с сего взял и поехал в Майами — конечно, не в себе!

Может, Ана действительно пошутила? Очень уж я на нее напирал, а она не терпит вторжения в личное пространство, вот и выложила свою наскоро придуманную версию. Что у нее может быть с этим слизняком? Не верится как-то. Но я решил все-таки покошмарить его для острастки.

В общем, чуть было глупостей не наделал с этим Ленькой. Прилетел в Москву. Вот, думаю, сейчас перекину деньги на карту Аны, а потом зайду к красавчику Мелихову, поговорю с ним — ну, по обстановке, — а вечером — домой, в Питер.

И вдруг Ана звонит. Прости, говорит, меня, дуру. «Плохо тебя встретила. И нервы тебе порчу. Наговорила с три короба — только чтобы подразнить. Ты же со мной столько не связывался, пропал». «Так я и телефона твоего не знал», — отвечаю. «Ящик знал, скайп знал, мессенджер знал. Вот и получай по полной. Да нет, о Дауде я тебе все правильно сказала, он мне действительно помог — можно сказать, что и спас. А о Леньке — ерунда, не вздумай на него наезжать. Прошу тебя: ни слова о нашем разговоре — а то неудобно получится. Короче, не звони ему. Мальчик ни в чем не виноват. Ну, поухаживал немного. Помогал. Все очень мило. Да и когда это было? Герман, если я кого и любила, то, наверное, только тебя. Не хотела сама себе признаваться. Потому что гордая. А у нас с тобой всегда было полное взаимопонимание.

Послушай меня, ты большие деньги-то не перегоняй на карту, сохрани для лучших времен. Они нам пригодятся. Из того, что ты положил, я закрою кое-какие долги. И билет куплю. Да, я поеду в Россию. Вначале — в Москву. Того, что ты положил, хватит на операцию. Это два-три месяца. Хочу операцию в Москве сделать, у меня в столице хирург челюстно-лицевой, я ему доверяю — мастер от Бога. Приедешь в столицу — повидаемся, это же не в Майами лететь. Вместе встретим Новый год. Или я к тебе прикачу на каникулы. В общем, как-то так. С Даудом проблем не будет. А разберусь с операцией — переберусь к тебе. Устроим себе медовые полгода. У меня есть такая идея… Ты же не привязан к работе? Можешь уволиться, когда захочешь. Возьмем круиз на шесть месяцев — и по жарким странам. Разве мы не заслужили праздника? Я так счастлива, Герман. Уже хочется поскорее домой. Скучаю по тебе. И по Москве тоже. Ты рад, ты ведь хотел этого?»

А я уже и не знаю, радоваться или нет? Такое тягостное впечатление осталось после Майами. Вообще-то, не сомневаюсь, что мне с Аной будет хорошо. Это моя женщина, и я к ней очень привязан. Она умеет превращать каждый день в праздник — так что на ближайшие полгода или больше карнавал нам гарантирован. Но жизнь не только и не всегда праздник, смогу ли я выдержать беспрерывный накал обоюдного обожания? Сможет ли она его выдержать? Мы для семейной жизни не особо подходим друг другу.