— С рыбцом погодим, полковник, — прервал Мандюкевича товарищ Сталин. — На выход спешим, понимаешь, дело есть на поверхности.

— Но позволить короткую экскурсию мы себе можем, — мягким тоном вклинился Иисус Христос. — И нам любопытно, и писателю для истории необходимо…

— А допуск у товарища имеется? — подозрительно глянул на Папу Стива м а н д ю к е в и ч  в берете.

— У товарища, как в Греции, — все имеется, — заверил полковника вождь.

…Подземная тюрьма ничем особенным от тех, что на поверхности, не отличалась. Разве что находилась глубоко под землей — по прикидке штурмана никак не менее чем на двести метров — и бежать из нее было куда сложнее.

Камеры, камеры, камеры…

Лишь одной стороной — вместе с дверью — выходили они к миру зарешеченным пространством. Копать вниз — не имело смысла, разве что тому, кто поставил задачу добраться до центра Земли. Вверх — не совладать с двухсотметровой толщей. В стороны — шансов на успех не больше… Даже и выберешься если неким чудом через дверь — куда ты пойдешь бесчисленными коридорами и туннелями московской преисподней?

Были камеры — одиночки с унитазом и умывальником, были двойняшки для житья с напарником, на четверых узников, шестиместные, а также двадцати- и сорокаместные с о р т и р о в к и, как назвал их тюремный Вергилий, полковник Мандюкевич.

Станислав Гагарин так и не узнал никогда, чем заворожил тюремщика Иисус Христос, на какой сотрудничали они основе, только был краповый берет воплощенной любезностью. Забегая вперед, скажем, что всучил им на прощание по тройке р ы б ц а каждому в пакете, всучил-таки, д и р и ж е р окаянный…

Мандюкевич и комнаты для допросов показал, уютные камерки для приватных бесед к у м а  с зэками, сияющий блестящими кастрюлями камбуз, поражающий архистерильностью, длинные тележки, в которых развозят пищу по камерам-норам, душевые кабины со стенами из прозрачного пластика, дабы охранники видели: заключенные моются, а не предаются греху с о д о м и и.

Увиденное было страсть как санитарно-гигиеническим и  х и л я л о скорее под госпиталь, нежели походило на приют х о з я и н а для его неразумных ребятишек.

Не было лишь одного — самих зэков.

Станислав Гагарин не утерпел и напрямую спросил полковника.

— Ждем-с, — односложно ответил Мандюкевич. — Как видите — хавира им готова.

— Какой предвидите контингент? — осторожно спросил неугомонный писатель.

Пророки во время экскурсии подавленно молчали, а вождь с любопытством вертел головой, разглядывал помещения, но тоже безмолвствовал, держался как бы себе на уме.

— Диссиденты, — с готовностью сообщил полковник. — Которые против властей, значит… Патриоты, стало быть, националисты, кто правительство критикует и дружбу с Западом не одобряет. Шибко у м н и ч а е т, одним словом…

— Но позвольте, — вскричал сочинитель, — это же лучшие люди России! Диссиденты при застое были… А тот, кто борется с иностранной оккупацией Державы — народный герой, заступник!

— А не бунтуй, — возразил Мандюкевич и быстро отвернулся, чтобы писатель не заметил усмешки в его глазах.