— Возьми меня на свою бригаду бригадиром, — предложил он. — Я клёво командую, девкам нравится.

Маринка открыла рот, намереваясь сказать что-нибудь издевательское, но Костик вдруг ловко облапил её, схватив за грудь, и заткнул мокрым поцелуем. Маринка закашлялась и мощно рванулась прочь, отъехав на заду подальше от Костика. Костик стоял на коленях и плотоядно лыбился.

— С-сука!.. — прошипела Маринка, вытирая губы.

— Чё, понравилось? — спросил Костик.

Маринку скручивало от бешенства, но она растерялась.

— Я Митьке скажу, он тебе зубы выбьет! — пообещала она.

— Не выбьет! — Костик помотал башкой. — Он обсёрок городской.

— Он на Татлах за меня с автоматом даже на спецназовца попёр! — выдала Маринка. — Его только дядь Гора тормознул!

— Пиздишь! — Костик опять приближался. — Спецназ в бронежилетах!

— Ты-то не в бронежилете!..

Костик словно застрял на полпути.

— Чё сразу с пушки-то? — ухмыльнулся он. — Я же по-хорошему!..

А Митя в это время мылся на ручье, оттирая тёмный налёт под мышками, на сгибах рук и на шее. Он знал, что этот налёт — не грязь, а крохотная травка, что растёт из него, будто он сам стал фитоценозом. Ему было противно, однако приходилось мириться со своей новой природой — природой Бродяги. Что ж, кто-то обрастает щетиной, как зверь, а он — травой, как болотная кочка.

Натянув одежду на мокрое тело, Митя пошагал по тропе обратно. В лесу совсем стемнело, за кронами деревьев белой искрой вспыхивал и угасал месяц. Митя остановился. На тропе валялись миска, ложка и кружка — брошенные, будто кто-то решил, что больше они уже никогда ему не пригодятся. Митя озадаченно повертел головой и услышал неподалёку в чаще леса такой шум, словно там яростно трясли большой куст. И ещё услышал долгий хрип.

Митя ломанулся в заросли.

В смутной темноте, густо заплёсканной листвой деревьев, Митя еле разглядел зависшего в воздухе бьющегося человека. Это был Матушкин.

Матушкин залез на раскидистую липу, застегнул свой ремень на толстой ветке, изладил петлю, надел её на шею и соскользнул с ветки вниз. Он качался маятником на коротком ремне и молотил ногами по верхушкам папоротника; руками он вцепился в петлю на горле; его лицо почернело, а глаза жутко вытаращились. Он мог бы ухватиться за ветку над головой и подтянуться, чтобы спастись, но он не спасался. Он хрипел, задыхаясь, и умирал.

Митя белкой взвился на липу и метнулся на ветку с Матушкиным. Рыхлая селератная древесина не выдержала тяжести двух человек, и ветка с треском обломилась. Матушкин рухнул в пышные перья орляка, Митя — на него.

Хрип Матушкина перешёл в скулёж, потом в рыданья. Витюра ворочался в папоротнике, рвал его и подвывал, будто Митя отнял у него свободу:

— Отпусти, падла! Не хочу жить! Не хочу! Отпусти!..

Митя поднялся на ноги, за шкирку поднял болтающегося Матушкина и поволок сначала к тропе, потом к ручью. Там он несколько раз макнул Витюру мордой в воду и наконец выпихнул на бережок. Матушкин сел, хлюпая носом.

— Что с тобой? — спросил его Митя.