Митя первый полез вверх по «грохоту» — задранному пандусу, на котором под воздействием вибрации сортировались куски породы. В ячейках решётки «грохота» ещё кое-где торчали камни, а изнутри уже росла трава. За Митей с трудом карабкалась Маринка, за ней — Серёга. Пандус поднимался к эстакаде. Сплитчер, обшаривая сооружения радаром, тоже повернул к «грохоту».

Над верхним концом «грохота» нависал край эстакады — тяговый вал со стальными сегментами ленточного конвейера. Цепляясь за ржавые пластины транспортёрной ленты, Митя неловко взобрался на эстакаду. Серёга подсадил Маринку — Маринка изнемогала и уже не спорила. Карьерный комбайн покатил правее: со стороны «грохота» он не въехал бы на крутой глыбовый склон под эстакадой и потому устремился в обход каменного холма к лощине.

Линии эстакад опутывали всё пространство пустоши, как кровеносная система. Грузовики привозили битую породу со строительства «Гарнизона» и ссыпали в отвалы, а оттуда экскаваторы гребли каменные обломки ковшами и переносили на эстакады; по длинным транспортёрам эстакад разнокалиберные каменюки покорно ехали на «грохоты» дробилок. Когда-то здесь, на отвалах, всё работало, шевелилось, оглушительно шумело, а сейчас царили тишина и неподвижность. На склонах окостеневших холмов ветерок качал сухую траву, шелестел редкой листвой чахлых берёзок. Однако покой и запустение отвалов были обманчивы, потому что по лощинам в поисках жертв ползали чумоходы.

Эстакада широко шагала через каменные россыпи, порой утопая по колено, и сверху казалось, что это виадук над валунными волнами. А из волн упрямо вынырнул обросший мхом карьерный комбайн с огромной баровой пилой и кустом смородины в кабине. Комбайн ринулся к опоре эстакады. Пила врезалась в стальную ферму. Горный инструмент не смог бы рассечь металл, но резцы драли и корёжили его — измочаленная конструкция подалась и медленно согнулась, как колено. Два соседних пролёта, что опирались на эту ферму, с долгим скрежетом просели, подломились и перекосились.

Маринка почти падала, и Серёга с Митей потащили её, закинув её руки себе на плечи. Они еле умещались на полосе конвейера. Ноги подворачивались на камнях. Сплитчер не отставал: катился понизу по глыбовым буграм, грозно вздымая перед собой непропорционально большую лопасть баровой пилы, и подрубал опоры эстакады. Ржавый мост шатался, шатались мёртвые отвалы, сизый горб Ямантау вдали и голубой небосвод с белым облаком. Серёга и Митя волокли Маринку, но Митя тоже был плох — он то и дело спотыкался. Обнявшись, они хромали по высокому транспортёру втроём, а сплитчер подбирался всё ближе. Был бы этот комбайн хоть немного поумнее, то заехал бы вперёд, чтобы перехватить беглецов, но он умел только преследовать. Хотя и так он вскоре добился бы своего: вон там, совсем уже рядом, он мог въехать на пологий склон, с которого чудовищная пила дотягивалась до эстакады.

Серёга, кашляя, лихорадочно соображал, что же ему предпринять. Он чувствовал ответственность за Маринку и Митяя — за раненую и полудохлого. И Серёгу почему-то не тяготила необходимость не думать о себе. Душа словно бы наконец-то заняла правильное положение. Он же сильный. Он рулит.

— Я спрыгну и уведу чумоход за собой!.. — яростно прохрипел Серёга.

— Нет! — яростно прохрипела Маринка.