И лучшие, честнейшие люди России, которых стали называть декабристами, один за другим заполнили тюремные казематы Петропавловской крепости.

Страшные недели наступили. Почти в каждой знатной дворянской семье обнаружились «государственные преступники». Пришла беда и в дом Раевских. Были арестованы Орлов и Волконский. Раевский просил за них. Император Николай I возмутился: «К чему это прославленный генерал заступается за отпетых негодяев?!»

Под конвоем доставили в Петербург обоих сыновей Раевского. В Зимнем дворце их допрашивал сам царь:

— Нам уже известно, что вы не принадлежали к тайному обществу, но имея там родных и знакомых, вы, конечно, обо всём знали. Почему вы не уведомили правительство? Где же ваша присяга?

И в большой, богато убранной, затянутой шелками зале царского дворца, гулко отдались слова Александра Раевского:

— Государь! Честь дороже присяги. Без присяги человек ещё может существовать, потеряв же честь, — жить невозможно!

Император был в ярости. Но не имел причин предать суду братьев Раевских. Их освободили.

Долгие месяцы тянулось рассмотрение дела. Наконец Следственная комиссия объявила приговор: Сергей Волконский — двадцать лет сибирской каторги. Быть бы в Сибири и Орлову, но его брат Алексей на коленях вымолил у царя смягчения наказания — ссылку в имение под Калугу без права въезда в столицы. Николай I вынужден был уступить: ведь именно Алексей Орлов первым прискакал со своим полком на Сенатскую площадь защищать царя.

Полковник Александр Раевский покинул военную службу. Николай Раевский возвратился в свой полк на Кавказ. Там шли военные действия, и, как знать, не по негласному ли распоряжению царя именно его посылали в опаснейшие походы?..

Но, может быть, самое страшное для генерала Раевского случилось уже после оглашения приговора. Ведь до конца жизни не будет и дня, чтобы Николай Николаевич не думал о судьбе своей младшей дочери.

ЕЩЁ ОДИН ПОРТРЕТ

Красивая молодая женщина с задумчивым лицом и густыми чёрными локонами. Этот портрет висел над постелью тяжело больного генерала Раевского. С трудом приподнявшись с подушек, умирающий указал исхудавшей рукой на портрет дочери: «Вот самая удивительная женщина, какую я знал».

Двадцать лет сибирской каторги и вечная ссылка — таким был приговор Сергею Волконскому, её мужу. И двадцатилетняя светская красавица последовала за ним в Сибирь. Её отговаривали знакомые, умоляли родные. Царские чиновники, да и сам император Николай, пугали невыносимыми условиями жизни в Сибири, её лишали всех прав — она становилась женой государственного преступника, ссыльнокаторжного — и только! Наконец, ей не разрешили взять с собой ребёнка — первенца, названного в честь деда Николаем. Но Мария была непреклонна.

Каково отцу пережить такое?! Поначалу Раевский категорически противился отъезду дочери, затем молил о скором возвращении. Мария Николаевна писала: «Мой отец, этот герой 1812 года, с твёрдым и возвышенным характером… не мог вынести мысли о моём изгнании, мой отъезд представлялся ему чем-то ужасным».

— Я тебя прокляну, если ты через год не вернёшься! — кричал он.

Но вот прощание. И последняя записка уже говорит не об осуждении, а простом отцовском горе: «Снег идёт, путь тебе добрый, благополучный. Молю бога за тебя, жертву невинную, да укрепит твою душу, да утешит твоё сердце».

Мария мчится по заснеженным дорогам, гонит лошадей, нетерпеливо вырывая у возницы вожжи. Кибитка её и та не выдерживает — разлетается вдребезги. Скорее, скорее! За двадцать суток доскакала она до Иркутска — по тем временам небывалая скорость. Она едет день и ночь, не останавливаясь, выпивая лишь стакан чая или молока с хлебом.