– Везде. Повсюду. Вокруг нас, внутри нас.

– Что это значит?

– Я не знаю, – на лбу Эмилиана выступили крупные капли пота. – Если честно, то мне кажется, что в том мире ничего нет. Никого нет. Словно это начало жизни.

– Твоей жизни?

– Нашей. Всего мира.

– Ты думаешь, что твой вид такой древний?

– Я не знаю, – Эмилиан нахмурился, пытаясь заглянуть слишком далеко в прошлое, слишком глубоко в самого себя. – Если честно, то мне проще читать твои мысли, чем пытаться понять, кто я.

– Ты можешь читать мои мысли?

– Иногда.

– И что ты там видишь?

– Жизнь.

– Тебе это нравится?

– Это лучше, чем пустота.

– Хорошо.

– Но я не думаю, что смогу стать таким, как ты. Мы очень разные.

– Потому что тебе нужна моя кровь?

– Потому что мой вид одинок.

– Значит, ты боишься одиночества?

– Я боюсь, что вырасту, и ты уйдешь к шерифу.

– Мне не нравится шериф.

– Значит, ты найдешь другого мужчину, который тебе нравится. Для тебя это важно. Я вижу это.

– Ты тоже сможешь найти себе кого-нибудь, когда вырастешь.

– У меня есть ты.

– Я твой родитель. Ты видишь в моих мыслях моих родителей?

– Да.

– Разве они бросили меня, когда я выросла?

– Вы отдалились.

– Но в моей жизни появились другие люди. Я подружилась с другими, полюбила других.

– Ты хочешь, чтобы я тоже нашел себе кого-нибудь, когда вырасту.

– Что в этом плохого?

– Не знаю. Думаю, что ничего. Но… мне нравишься ты. Мне хорошо с тобой.

– Мне тоже было хорошо с моими родителями, но когда я выросла, мне стало хорошо с другими людьми.

– С мужчинами, как шериф?

– Да.

– Мне тоже нужно будет искать мужчин?

– Ты мальчик. Тебе нужно будет искать девочек.

– Как ты?

– Как я.

– Чтобы они кормили меня?

– Не только.

– Чтобы заботиться о них, как я забочусь о тебе?

– Не только, – Габриэла улыбнулась, увидев сомнения и растерянность на детском лице, взъерошила Эмилиану волосы и пообещала, что они вернутся к этому разговору, когда он подрастет.

– Значит, я могу теперь поесть? – доверчиво заулыбался мальчик.

Габриэла кивнула и закрыла глаза. Она отключилась раньше, чем Эмилиан утолил голод. Тело ее обмякло. Мальчик уложил ее на спину. Зубы-иглы выскользнули из мягкой плоти. Струйка крови скатилась по груди. Расстегнутая кофта Габриэлы была синего цвета, и бурое пятно почти не выделялось на этом темном фоне. Небольшие соски набухли и стали твердыми. Дыхание Габриэлы было ровным и глубоким. Связь Эмилиана с ее мыслями прервалась, но он все еще мог изучать то, что видел прежде. Голод и интерес смешались. Он прокусил ей грудь, обхватил рану губами, стараясь делать это так, как делали мужчины, которых он видел в воспоминаниях приемной матери. Ей нравились эти прикосновения. Мужчинам нравились эти прикосновения. Но их зубы не разрывали эту мягкую плоть. Они не пили ее кровь. Эмилиан смутился, отпрянул назад.

Его зубы-иглы стали просто зубами. Вытянувшаяся челюсть – обыкновенной челюстью. Но голод усилился. Кровь струилась из новой раны. Эмилиан припал губами к этой ране, но крови было мало. Он только сильнее разжег аппетит, голод. Вместе с голодом появились неудовлетворенность и злость.