Сейчас, проезжая мимо одинаковых домов, построенных правительством, Клео ничуть не жалела, что не была здесь прежде. Все одинаковое, бюджетное, унитарное. Словно серая армейская форма. Высокие сетчатые стены окружали резервацию – место, где жили те, на ком общество поставило крест.

Охранник на воротах проверил документы Джейсона Оливера, позвонил в больничный комплекс и только после этого разрешил проезд, настоятельно рекомендуя не останавливаться, не сворачивать с главной дороги, пока они не доберутся до медицинского центра. Всего в резервации жило около тысячи человек. Иногда на обочине дороги можно было заметить брошенный детский велосипед, игрушечные машины, куклы. У некоторых домов были посажены цветы или худые, почти лишенные листьев деревья. Вечерело, но свет в окнах не горел. Жалюзи были закрыты. Окруженный оградой город словно замер, почувствовав чужаков. Лишь ближе к госпиталю, расположенному в центре, из некоторых домов можно было услышать редкие детские голоса, да в одном из домов играла музыка. Песня была старой. Голос Синатры разносился по затихшему городу. Эта же песня будет играть, когда Клео и детектив Оливер поедут назад.

– Жуткое место, – сказал Оливер дочери. – Ты часто бываешь здесь? Видела местных жителей?

– Они не виноваты, что стали такими, – Лора хотела сказать что-то еще, но увидев впереди белое здание медицинского центра, предпочла молчать.

Внутри госпиталя было тихо, как и в самой резервации. Запах дезинфекции смешивался с искусственными ароматами сосновых лесов. Редкие посетители сидели возле закрытых дверей в кабинеты врачей. Клео не знала, почему не осталась в машине: шла по коридору, разглядывала лица людей, изуродованные вирусом двадцать четвертой хромосомы, и старалась не встречаться с ними взглядом. В газетах писали, что лишь треть заразившихся людей подвергается физическим изменениям. Другие могут прожить всю жизнь и не ощутить на себе разрушающее воздействие вируса, но сейчас, в больнице, Клео казалось, что вирус уродует всех, до кого добирается своей костлявой клешней. Лишь беременная женщина, терпеливо дожидавшаяся приема, была не изуродована вирусом. Рядом с ней сидел мужчина, очевидно, отец ребенка. Его левое ухо было неестественно огромным, как у мультяшного персонажа.

– Не знала, что в резервациях рожают детей, – призналась Клео.

Лора смерила ее недовольным взглядом и презрительно фыркнула. Клео не обиделась, лишь передернула плечами. Вирус, пришедший на смену ВИЧ, пугал ее больше своего предшественника. Особенно сейчас, когда она увидела пораженных этим вирусом людей не на фотографиях, а своими собственными глазами. Случившееся в минувшую ночь отошло на второй план. Все так близко, так рядом. Все знают об этом, но никто не может ничего сделать. Лишь построить резервации и вести наблюдения. Помогать по мере возможности. Но…

– Не бойся, этим еще сложнее заразиться, чем ВИЧ, – шепнул ей на ухо Оливер.

– Я знаю, просто… – Клео бросила короткий взгляд на беременную женщину, спешно отвернулась.

Они вошли в кабинет доктора Биатрис Оливер. Полная женщина с копной неряшливых соломенных волос подняла голову, увидела дочь, мужа.

– Что вы здесь делаете? – спросила она. Голос у нее был высоким и твердым. Взгляд – колючим, особенно когда она посмотрела на Клео.

– У отца появилась женщина, и я ему больше не нужна, – сказала матери Лора. Биатрис кивнула. – И ты ничего не скажешь? – разозлилась Лора.

– Что я должна сказать?

– Ну, не знаю… Он ведь… У него…

– Думаешь, что он не имеет право завести роман?

– Я вообще-то здесь, – напомнил детектив Оливер.

– И у нас нет романа, – добавила Клео.