Вайорель спустился к жерновам. Уродливый сородич тяжело дышал. Его взгляд искал варианты спасения, мести. Но тени в углах стен уже оживали – пустота, подчинявшаяся хозяину. Вайорель давал ей жизнь до рассвета так же, как когда-то давно в сплошной пустоте была дана жизнь вселенной, планете, людям и вендари. Была дана до рассвета. Как оживленные тени умирают утром, так же когда-нибудь умрет и весь этот мир. Превратится в ничто. Станет тем, кем и был когда-то. Все сущее. Все живое и мертвое. Вайорель знал это. Каждый вендари знал это. Как знали ожившие тени, что умрут с лучами рассвета. Но до утра они могли жить, существовать, как и все вокруг существует до дня, когда настанет последний рассвет для всего. Существует, наполняя жизни, созданные пустотой, смыслом и целями. Взять хотя бы эту тварь, застрявшую в жерновах мельницы…

Голодные тени зашептались. Для них все вокруг было сгустками тьмы, пустоты. Если бы они не умирали утром, то, наверное, могли бы сожрать весь мир, а после сожрали сами себя. Но сейчас перед ними был сгусток пустоты вендари. Тварь в жерновах заскулила. За мгновение до смерти в его безумных глазах мелькнула тень сознания. Так, по крайней мере, показалось Вайорелю. Потом тени укрыли монстра. От плоти ничего не осталось, даже темной жижи, которая обычно остается от людей. Таким было первое убийство сородича, совершенное Вайорелем.

С того дня он стал странником, судьей своего народа, который следит за тем, чтобы вендари оставались вендари – грустными, печальными, потерявшими смысл жизни, но не безумцами, не бездушными тварями, ведомыми голодом. Поэтому он и оказался на пастбище Гэврила. Отшельник давно потерял все смыслы и ценности. Вайорель знал, что за мгновение до безумия всегда наступает покой. Затем назад ничего не вернуть. У Гэврила наступил такой же покой. Он мог продлиться много веков, а мог вспыхнуть припадком неудержимого голода уже сейчас. Вайорель прибыл в этот город, чтобы не опоздать, чтобы быть готовым действовать, когда настанет время… если настанет время. Но вместо безумия вендари, безумие проникло в головы его слуг. Сомнений не было. Он видел это глазами Мэтокса, потому что Мэтокс заставлял его смотреть на это. Мэтокс – последний мужчина Крины, последняя любовь.

– Постой, – сказал Вайорель. – Крина говорила, что ты музыкант, – его взгляд был твердым и непреклонным, как и его жест, которым он просил Мэтокса сесть за пианино у высокого окна. – Сыграй что-нибудь.

– Что, черт возьми, я могу сыграть сейчас?! – Мэтокс растерянно уставился на черно-белые клавиши.

– Сыграй то, что ты сейчас хочешь сыграть. Сыграй то, что соответствует твоим чувствам.

– Я ничего не чувствую, кроме жажды мести.

– Тогда сыграй месть.

– Такой мелодии не существует.

– Значит, создай ее, – Вайорель подошел к окну. Рассвет не спешил в этот город. Ночь казалась бесконечной и одинокой. Без друга, без слуги, без спутника…

Вайорель вздрогнул, услышав первые звуки музыки Мэтокса. Музыки его чувств. Эти звуки не были робкими. Скорее дерзкими, грубыми, злыми. И еще в них была боль. Такая же боль, какую чувствовал Вайорель. Боль утраты. Боль Крины. Ее страдания перед смертью…

Вимал не знает пощады. За долгие годы он изучил карту боли вдоль и поперек, заглянул в каждый закоулок этого мира криков и стонов, слез и мольбы. Но Крина не плачет. Почему она не плачет? Ее стойкость выводит Вимала из себя. Холдор и Пачджо стоят рядом. Волосы викинга залиты кровью. Кровью Крины. Кровью Вимала, которую она успела пустить ему. Ошметки плоти бесформенной массой свисают с лица Вимала.