От понимания этого закружилась голова. Чужие мысли лились и лились, наполняя сознание, словно хотели разорвать мозг. Это причиняло больше боли, чем рана от удара ножом, нанесенная Монсоном – человеком, которого Рада готова была полюбить. И еще все это отвращение, которое роилось в его голове. Отвращение к ней. Рада упала на пол, свернулась эмбрионом. И в отвращении этом был смысл. Скольких людей она убила? Скольких заставила страдать? Чужие мысли проникли, словно вирус, в кровь, вызывая ненависть и отвращение к самой себе. Хотелось забыться, уснуть, умереть. Рада стиснула зубы и тихо застонала.

– Больно? – ехидно спросил Монсон, решив, что причиной ее страданий является нанесенная им рана. Рада слышала его свистящий голос, который начинал ей казаться голосом другого человека, не того, которого она знала. Он стоял над ней с ножом в руках и, угрожая причинить еще больше страданий, требовал назвать имена остальных подобных ей тварей. – Сколько вас в Бруклине? А по всему Нью-Йорку? Мне нужны адреса, фамилии. Я хочу знать все ваши слабые места, чтобы избавить мир от этого проклятия… – Он продолжал говорить, а Рада чувствовала, как затягивается на ее спине рана, возвращаются силы.

– Давай просто убьем ее, – сказала брату Вильда. – Отрубим ей голову и дело с концом. – Она увидела, как Аллан качнул головой, и покраснела от гнева. – Ты все еще любишь ее? Все еще хочешь ее? Сколько раз вы делали с ней это? Пять? Десять?

– Я не был до конца уверен, кто она.

– А сейчас? – Вильда протянула ему нож для разделки мяса. – Вот. Докажи мне, что ее плоть не свела тебя с ума. Отруби ей голову! – Она увидела сомнения в его глазах и снова начала кричать, словно свихнувшаяся от неудовлетворенности монашка, отчитывающая молодежь за поцелуи. Не хватало только обещаний небесной кары и слов о происках дьявола. И этот гнев, это безумие – Рада чувствовала их, они заполняли ее так же, как заполняли Вильду. Всю, без остатка. – Убей ее! – верещала Вильда. – Убей эту шлюху! Убей, убей, убей!

Рада и сама не сразу поняла, что произошло дальше. Мысли Вильды, казалось, проникли не только в ее разум, но и в ее тело. Вернее, не мысли. Ярость Вильды. Особенно когда взгляд зацепился за обезглавленное тело Мэйтал. Вильда рада, что этой твари отрубили голову, но чувства Рады не сплетены с чувствами Вильды. Раде нравилась Мэйтал. Она была ее другом. Но друга больше нет. Друга забрали, убили, как животное. Именно это чувство смешивается с яростью Вильды, образуя безумный, взрывоопасный коктейль. Нужна лишь искра, чтобы воспламенить эту смесь. И эта искра есть. Нож для разделки мяса в руках Вильды – вот она искра.

Капли крови Мэйтал набухают на блестящей стали, скатываются по ее поверхности, падают на пол. Одна, другая. И кажется, что замер весь мир. Вильда не двигается. Рот ее открыт, перекошен гневом. В застывших глазах ее брата смесь растерянности и стыда. В его вязких мыслях Рада видит смущение. В какой-то момент их отношений он верил, что ошибся, верил, что Рада не одна из тех тварей, которая убила его родителей. Но он не признавался в этом даже себе. Он хочет ненавидеть ее, но часть его все еще очарована ее телом, ее голосом, ее запахом. Особенно запахом.

Он зарывается лицом в ее волосы, жадно втягивает их запах в себя. И еще поцелуи. Он целует ее так же жадно, как и вдыхает ее запах. Его тело тянется к ее телу. Его чувства тянутся к ее чувствам. Он влюблен в Раду. Но еще больше он влюблен в свой гнев. Поэтому сейчас он не может признаться себе, что был влюблен в одну из тварей, которая убила его родителей. И он заберет ее жизнь так же, как забрала жизнь Мэйтал его сестра. Есть лишь небольшая грань, которая сдерживает его.