|
- Я знаю. - Зибелинд тоже провел день у меня. Вы встретите его в Неаполе. Он становится совсем седым. Знаете, мне приятнее замечать это на знакомых, чем на себе самом. Видеть, как все старится... - Старится? Нет. Я, по крайней мере - нет. Моя молодость и моя жизнь кончаются одновременно. - Тогда вы счастливы, - пробормотал он. Прошло несколько минут. - Я опускаюсь, - сказал Якобус. - Вернее, я уже опустился. Не думайте, герцогиня, что я не знаю этого. Большей частью мне удается не думать об этом. Но есть дни... и сегодня, когда я вижу вас... Вы прекраснее, чем когда-либо! Она медленно опустила глаза на него; он сидел, согнувшись, и смотрел на нее снизу вверх. Они молчали. Герцогиня сидела, выпрямившись, у высокого руля. Вечерело. Из облака за ней в воду скользнуло несколько роз. - К счастью, мне не надо рисовать вас, - опять пробормотал он. - Мне кажется, вам живется хорошо так... Но вы обращаете слишком мало внимания на парус. - Сейчас... Но подумайте, ведь мне ничто не удавалось. Палладу Ботичелли теперь нашли, вы знаете? - Да, в палаццо Питти. Я видела снимки с нее. - Я даже ездил туда... Ну, так вот, она совершенно другая. - К сожалению. - Совершенно другая, чем моя. Нет, мне никогда не было дано довести до конца одну из грез великого века, - во времена Минервы так же мало, как и позже, когда я хотел написать Венеру. - Вы хотели слишком многого. В ушах ее звучали ее собственные, когда-то сказанные слова: "Созданные из бездн каждой пропасти, из звезд каждого неба". Относились ли они и к нему? - Вы были знамениты, вы много зарабатывали, тем не менее ваше искусство не удовлетворило вас. Это необыкновенно. - Но это скромная степень необыкновенности. - Конечно. Нет, эти слова не относятся к нему - ведь он унижает себя, он сумел смириться и согласился продолжать жить отрезвленным. Они долго не произносили ни слова. Волны становились больше, лодка поднималась и падала. Озеро было широко, как море. Берега исчезли за низко спустившимися тучами. Они не видели ни одного судна, они были совершенно одни. - Так и хочется спросить, куда вы едете, - задумчиво сказал он. - Простите, у вас такой вид, что навязывается этот вопрос: вы сидите вся белая среди всех этих темных испарений воды, - сидите, выпрямившись, на высокой палубе, вся белая, а за вашими узкими плечами под облаком тянется плоская кроваво-красная полоса, а облако стоит над вами, железное, точно шлем у вас на голове. - Я узнаю все, - сказала герцогиня. - У вас прежнее воображение. Он застонал. - Вы можете поверить мне, я думал об этом все это долгое время. Я казался себе слишком хорошим для истерического Ренессанса, не правда ли? Ну, так вот, у меня не было никакого права на это. Обольстительно болезненное было именно тем, что я должен был писать. Разве иначе я мог бы писать его? Мы не должны никогда думать, что можем сделать нечто иное, чем то, что делаем; грязный Перикл был совершенно прав... В нынешнее время мы все только и живем больным. Где бы ни раздался хрип разложения, мы откликаемся на него. Это наше призвание. Я же наложил руку на великую, здоровую жизнь. Вы, герцогиня, были тогда Венерой, выхоленной и зрелой. Я хотел сделать из вас нечто безмерное, нечто всеобъемлющее, уничтожающее своим великолепием. |
