|
Из всего этого вышла страдальческая физиономия Зибелинда. И поделом мне. Я мог писать вас, герцогиня, но единственное творение, которое должно было быть откровением для всех, которое каждому должно было показаться его собственной грезой и которое мог бы написать только я: его вы тогда не дали мне. Сегодня... - Сегодня я, наконец, достаточно больна для этого. - Герцогиня, я уже описал вам картину - картину этой странной поездки... - Последней поездки... - О! - Вы не особенно торопились. Вы приходите в тот момент, когда я умираю. - Как умираете! Как многое умирает с вами! Последняя из многих великих! Все это я передал бы в своей картине!.. Герцогиня, вернитесь со мной. Она не ответила. Он соскользнул со скамьи и опустился на колени. - Вернитесь со мной! - Опомнитесь... Вы выпустили из рук веревку паруса, ветер поворачивает. - Держите налево... Герцогиня, вы должны! Вы не смеете отказать мне в нем, в моем величайшем творении: портрете умирающей герцогини Асси! - Прежние упрямые слова! Теперь мне больше не в чем отказывать и нечего давать. - Тогда я умру с вами! Вдруг лодка глубоко накренилась на бок. Якобус упал. - Вы слишком натянули парус! Спустите его! - Зачем, герцогиня? Разве мы не хотим умереть? - Спустите его, говорю я! Это было нелегко, край лодки поднялся с трудом. - Я вовсе не слишком натянул его, я умею управлять парусом! Но здесь, у полуострова... Герцогиня, почему мы не умерли! Теперь все было бы хорошо. Она неподвижно смотрела на него со своего высокого сиденья, и он стал понимать, как недостижимо далека была она, со смертью, замкнутой в груди, от него, надеющегося, требовавшего себе из упорства смерти извне. "Она довольна, что умирает, но она хочет умереть не в случайном приключении и не со мной". Им овладела робость. Он жаждал услышать хоть одно простое, безобидное слово. Причалив, он очень громко подозвал экипаж. Он хотел сесть рядом с ней, но она подала ему руку на прощанье с холодной улыбкой. В Генуе, на вокзале, она испытала удовлетворение. У нее было искушение вызвать Нино, но она сдержалась. Он верил "в другой раз", а это было не то. Она медленно, с перерывами, ехала на юг. Становилось теплее, ее сердце билось сильнее. В Кануе она вышла - как когда-то - и поехала за город. Лошадь должна была идти шагом, камни на дороге причиняли ей боль, но тем не менее этот воздух обволакивал ее чувства таким же мягким пухом, как и тогда День был голубой и мягкий. Облака, разрываемые ветром, серебристой пеной парили над горизонтом. За кипарисами с серебряными краями пели и смеялись флейты вечера, они отвечали флейтам утра. Земля была юной, как в первый день... "...как в саду, когда я была ребенком и лежала в дроке. И голубая, покрытая волосками стрекоза тоже снова стоит передо мной в воздухе... И я сама не постарела. Я жила до конца, но я не знаю пресыщения, не знаю презрения. Я не чувствую ненависти ни к чему, даже к смерти! Там, у откоса, снова улыбаются мне бледные оливы, слабые, с изъеденными стволами, но все еще готовые к чуду новых жатв... Я хотела бы быть, как они; я чувствую жизнь до последнего удара топора. Не обращается ли во мне, смешавшись с моей кровью, любовь всей этой страны? Все ее создания, от изобилия солнца усталые и пламенные, попеременно зажигали и утомляли меня. |
