Плохо то, что, хотя в германских лесах могло и не быть столь диковинных зверей, зато германцы в них водились в изобилии; сейчас их было ничуть не меньше, чем во времена Цезаря. И они оставались более опасными, чем все зубры, лоси и однорогие звери, вместе взятые. Для Люция Эггия это было очевидно, и он просто не понимал, почему столь очевидного факта не замечает Вар.

Они возвращались в Германию. Квинтилий Вар вполне бы мог без этого обойтись. Откровенно говоря, он бы с радостью без этого обошелся. Уезжать из Ветеры во второй раз было труднее, чем в первый. В первый раз он не осознавал, что оставляет. Теперь он точно это знал.

— Знаешь, чего я не понимаю? — спросил он Аристокла, когда легионы разбили лагерь на ночь.

— Нет, господин, — ответил раб. — Но ты мне расскажешь, правда?

— Без сомнения.

Если Вар и уловил иронию в голосе раба, он оставил ее без внимания. Погрузившись в свои мысли, он продолжал:

— Я не понимаю, почему германцы не падают на колени, не бьются лбом о землю и не благодарят нас за то, что мы приняли их в империю. То, как они сейчас живут…

Наместник поежился.

— Неужели все так плохо? — спросил Аристокл. — Ты не взял меня с собой сегодня пополудни, когда посещал этот… Как они его называют, господин?

— Хутор. Они называют такую усадьбу хутором.

Вар поморщился, словно слово имело кислый привкус.

— Нет, если хочешь знать мое мнение, все не просто плохо. Все еще хуже. Гораздо хуже. Германцы и их домашний скот делят одно и то же жалкое жилище. Только германцы — а, да, и куры! — ходят там на двух ногах. А кроме них там полно четвероногих, причем порой только по количеству ног людей и можно отличить от тяглового скота.

Аристокл хмыкнул, подавил смешок, хмыкнул снова и, не выдержав, открыто рассмеялся.

— Хорошая шутка, господин.

— Шутка! По-твоему, я шучу? Клянусь богами, хотел бы я, чтобы это было шуткой. Принеси мне с кухни вина, ладно? Может, оно отобьет тот гадкий привкус, который до сих пор у меня во рту, — сказал Вар.

— Конечно, господин.

Аристокл поспешно удалился и вернулся в шатер с двумя чашами вина — для наместника и для себя.

Вар ничего не сказал по этому поводу: разве не естественно, что раб сам о себе заботится? Совершив небольшое возлияние на жирную германскую почву, наместник спросил:

— Так на чем я остановился?

— На том, что ты видел в усадьбе, господин.

Аристокл не стал лить вино на землю, решив приберечь все, что раздобыл, для себя.

— А, да, верно. Правильно. Так вот, там все живут вместе, вповалку, хотя меня уверяли, будто тамошний хозяин — один из самых богатых варваров в округе. Несчастный дикарь! Правда, они явно не голодают — ни он, ни его люди. А кроме того…

— Наверное, они твердят о своей любви к свободе, — предположил Аристокл, скорчив презрительную гримасу. — Должен сказать, варварам вообще свойственно переоценивать свободу.

— Вот как? — пробормотал Вар, подумав, что в дни величия Греции ни один эллин не ляпнул бы подобной глупости. — Значит, ты бы отказался от свободы, если бы я тебе ее предложил?

— Я уверен, что ты предложишь мне ее, господин, — в своем завещании, — ответил Аристокл. — Я надеюсь, что благодаря богам это время наступит не скоро.