Конечно, рабы склонны к лести. У раба, скупящегося на лесть, господин может оказаться вовсе не таким уж добрым и щедрым. Впрочем, Вар слышал похожие слова и от других своих рабов, и если лестью каждого в отдельности можно было пренебречь, то все отзывы, вместе взятые, возможно, имели отношение к истине.

То же самое Вар слышал и от принадлежавших ему женщин. Причем не все эти женщины были настолько старыми или безобразными, чтобы у него пропало желание уложить их в постель. Рабство было тяжелее для женщин, чем для мужчин. Ничего удивительного. Если привлекательная женщина находится в твоей безраздельной власти, почему бы не воспользоваться этим и не получить удовольствие? Твоя собственность не может отказаться. А если в результате будет зачат раб, это чистая прибыль.

Но Вар не хотел, чтобы рабыни питали к нему ненависть, переспав с ним. Будучи человеком по натуре осторожным и умеренным, он вообще не хотел пробуждать в ком-либо ненависть. Ведь ненависть — очень сильное чувство, и испытывающие его люди порой наносят удар, не задумываясь о том, чего им это может стоить.

Вар знал, что некоторым это безразлично, а многие черпают особое удовольствие, укладывая в постель девушку, которая плюнула бы им в лицо, будь она свободна. Что ж, у каждого свои вкусы: кому-то нравится охотиться на львов, медведей и крокодилов. И если такие люди живут меньше тех, кто охотится не на столь опасную дичь, кого им винить, кроме самих себя? А сколько господ не умерли бы раньше срока, если бы держали руки подальше от рабынь, которые их терпеть не могли? Конечно, раба, уличенного в убийстве хозяина, ждала невероятно жестокая и мучительная смерть, но ведь убийство убийству рознь. Скажем, распознать отравление не так-то просто. Занемог человек, зачах — да и умер. Возможно, это просто его печальная участь… Но возможно, чья-то жестокая месть.

Квинтилий не хотел беспокоиться о подобных вещах. И не хотел, чтобы Аристоклу закралась в голову мысль, что господин может и не дать ему свободу. Поэтому Вар пробормотал:

— С тобой все будет в порядке — я уже об этом позаботился. Уверен, ты и на свободе не пропадешь.

Может, Аристокл и порицал любовь к свободе, но стоило Вару подтвердить, что греку суждено стать вольноотпущенником, тот расцветал, как германские цветы по весне. Вот и сейчас он рассыпался в благодарностях, причем по-гречески: раб непроизвольно переходил на родной язык, когда бывал искренне тронут.

— Спасибо, огромное спасибо!

— Пожалуйста, — ответил Вар, тоже на греческом.

Греческая грамматика Вара была безупречна, но акцент все равно выдавал в нем иностранца.

Римляне считали варварами всех, кроме себя и греков. Правда, в глазах Аристокла Вар был таким же дикарем, как и Арминий с Сегестом. Раб, конечно, никогда не сказал бы этого вслух — у него как-никак имелся инстинкт самосохранения. Но Вар общался со многими другими греками, в том числе свободными, которые не скрывали своих чувств. Однако Рим умел заставить уважать своих граждан, и это побуждало большинство эллинов вести себя по отношению к римлянам, по крайней мере, прилично.

— Вы, греки и германцы, смотрите на жизнь по-разному, — промолвил Вар. — Ты понимаешь значение слова «свобода». Германцы же ни о чем подобном не задумываются, они просто свободны, как волки в их лесах. А нам, хотим мы того или не хотим, приходится выступать в роли пастухов, не позволяющих волкам безнаказанно истреблять стада.

— Прекрасное сравнение, господин, — сказал Аристокл.

Может, это тоже была лесть, но Квинтилий Вар не заметил ее, потому что ему самому понравилось приведенное им сравнение.