|
Разговор перекинулся на чиновников из управления регирунгспрезидента, которым Клапш посылал завтраки. Ему было отлично известно, чем эти чиновники занимаются в часы воскресных богослужений. Ядассон одной рукой записывал что-то, другая же скрылась за спиной фрейлейн Клапш. Дидерих говорил с пастором Циллихом о том, что необходимо создать христианский рабочий ферейн. Он объявил: - Тот из моих рабочих, кто откажется вступить в него, вылетит вон! Такие перспективы развеселили пастора; после повторных появлений фрейлейн Клапш с пивом и коньяком он почувствовал в себе ту оптимистическую решимость, которой спутники его уже с утра зарядились. - Пусть мой зять Гейтейфель доказывает, сколько его душе угодно, родство человека с обезьянкой, - воскликнул он, стукнув кулаком по столу, - я все равно добьюсь, чтобы у меня в церкви яблоку негде было упасть! - Не только у вас, - заверил Дидерих. - Но в Нетциге так много церквей, - признал пастор. Ядассон пронзительно каркнул: - Слишком мало, слуга божий, слишком мало! - И, призывая Дидериха в свидетели, рассказал, что происходило в Берлине. Там церкви тоже пустовали, пока его величество самолично не положил этому конец. "Позаботьтесь о том, - сказал он депутации городских властей, - чтобы в Берлине были построены новые церкви". И теперь церкви строят, религия вновь ожила и расцвела. И тут пастор, ресторатор, Ядассон и Дидерих умиленно заговорили о глубоком благочестии монарха. Вдруг раздался выстрел. - Стреляют! - Ядассон вскочил первый, все, побледнев, переглянулись. Перед Дидерихом мгновенно возникло костлявое лицо механика Наполеона Фишера, обрамленное черной бородой, сквозь которую просвечивала землистая кожа, и он проговорил, заикаясь: - Бунт! Началось! С улицы донесся топот ног множества бегущих людей; Дидерих, Ядассон и пастор одновременно схватили свои шляпы и бросились к выходу. Люди - их было здесь уже много - в испуганном молчании стояли полукругом от штаба военного округа до лестницы масонской ложи. На мостовой, там, где полукруг размыкался, ничком лежал человек. А солдат, который раньше так молодцевато расхаживал взад и вперед, теперь неподвижно стоял перед своей будкой. Каска сдвинулась у него на затылок, открыв побледневшее лицо с разинутым ртом и глазами, устремленными на убитого. Винтовку солдат держал за ствол, опустив ее на землю. В толпе, состоявшей главным образом из рабочих и работниц, слышался глухой ропот. Вдруг у кого-то из мужчин вырвался громкий возглас: "Ого!" - и наступила глубокая тишина. Дидерих и Ядассон обменялись испуганным взглядом, как бы сойдясь на том, что положение опасное. По улице к месту происшествия мчался полицейский, впереди него - девушка. Юбка ее развевалась; уже издали девушка крикнула: - Вон он лежит! Стрелял солдат! Она добежала, она бросилась на колени, она тормошила лежавшего: - Встань! Да встань же! Она подождала. Ступни его как будто дернулись, но он по-прежнему лежал, раскинув руки и ноги. И вдруг надрывно прозвенел крик девушки: "Карл!" Все вздрогнули. Женщины отозвались истошным криком, мужчины, стиснув кулаки, бросились вперед. Давка усиливалась; между экипажами, которым пришлось остановиться, набивалось все больше людей; среди этой грозной сумятицы неистовствовала девушка, ее распустившиеся волосы трепало ветром, мокрое лицо исказилось, она, вероятно, кричала, но крика не было слышно - шум поглотил его. *** Единственный полицейский грудью старался оттереть толпу, боясь, как бы она не растоптала лежавшего. |
