|
.. Господа, я могу... Я знаю этих людей: да, да, именно этого рабочего и эту девушку. Моя фамилия Геслинг, доктор Геслинг. Оба до сегодняшнего числа работали на моей фабрике. Мне пришлось их рассчитать за публичное нарушение правил нравственности. - Ага! - воскликнул Ядассон. Пастор Циллих поднял палец. - Вот уж, воистину перст божий, - умилился он. К лицу Лауэра прихлынула кровь, она, казалось, рдела даже сквозь его седую остроконечную бородку, вся его приземистая фигура сотрясалась от гнева. - Насчет перста божьего еще можно поспорить. Но совершенно бесспорно, господин доктор Геслинг, что этот рабочий потому и разрешил себе переступить границы дозволенного, что увольнение привело его в отчаянье. У него жена, быть может, и дети... - Они не венчаны, - сказал Дидерих, в свою очередь, вспыхнув. - Он сам мне признался. - Какое это имеет значение? - спросил Лауэр. Тут пастор воздел руки горе. - Неужели мы так низко пали, - воскликнул он, - что не имеет значения, блюдутся ли божьи заповеди о нравственности? Лауэр ответил, что было бы неуместно затевать дискуссию о нравственности на улице, да еще в момент, когда с соизволения властей совершено убийство; и он, повернувшись к девушке, предложил ей работу на фабрике. Тем временем подъехала санитарная карета; убитого подняли с земли и положили на носилки. Но когда санитары вдвигали их в карету, девушка вдруг очнулась, кинулась к носилкам и навалилась на них всем телом; от неожиданности санитары выпустили их из рук, и девушка, судорожно вцепившись в тело убитого и пронзительно крича, вместе с ним покатилась по мостовой. Нелегко было оторвать ее от трупа, поднять, водворить в извозчичью пролетку. Врач, сопровождавший санитарную карету, поехал с девушкой. На фабриканта Лауэра, который уже собирался удалиться вместе с Гейтейфелем и другими масонами, грозно насупившись, наступал Ядассон: - Минутку! Прошу прощения! Вы давеча сказали, что здесь с соизволения властей - призываю вас, господа, в свидетели, что это подлинные слова господина Лауэра, - с соизволения властей совершено убийство. Я желал бы спросить, не являются ли ваши слова осуждением властей предержащих? - Ах, вот как! - протянул Лауэр, пристально взглянув на господина из прокуратуры. - Вы, вероятно, не прочь и меня арестовать. - Вместе с тем, - визгливым фальцетом продолжал Ядассон, - обращаю ваше внимание на точно такой же случай, происшедший несколько месяцев назад. Я имею в виду дело Люка. Поведение часового, который застрелил оскорбившего его субъекта, было одобрено высокой инстанцией. Часовой за правильный и доблестный образ действий отмечен наградами и монаршей милостью. Поостерегитесь же критиковать действия его величества. - Я и не критиковал, - ответил Лауэр. - Пока что я выразил лишь порицание этому господину, отрастившему такие страшные усы. - Что такое? - спросил Дидерих, все еще разглядывавший камни мостовой в том месте, где лежал убитый рабочий и темнела лужица крови. Наконец до него дошло, что его хотят задеть. - Такие усы носит его величество, - твердо произнес он. - Это истинно немецкие усы. А вообще я отказываюсь от препирательств с фабрикантом, поддерживающим бунтарей. Лауэр, взбешенный, уже открыл было рот, чтобы ответить, хотя брат старика Бука, Гейтейфель, Кон и Фрицше старались увести его прочь, а рядом с Дидерихом, воинственно выпятив грудь, выстроились Ядассон и пастор Циллих, - но тут ускоренным маршем подошел отряд пехоты, оцепил уже совершенно безлюдную улицу, и лейтенант, командовавший отрядом, попросил господ разойтись. |
