|
Все поспешно подчинились, но напоследок еще увидели, как лейтенант подошел к часовому и пожал ему руку. - Браво! - крикнул Ядассон. Доктор же Гейтейфель сказал: - А завтра явятся по очереди капитан, майор и полковник, каждый сочтет своим долгом похвалить этого малого и сделать ему денежный подарок. - Вот именно! - воскликнул Ядассон. - Однако... - Гейтейфель остановился. - Господа, давайте все-таки разберемся! Разве в том, что здесь произошло, есть какой-нибудь смысл? Убит человек только потому, что этот деревенский оболтус не понимает шуток! Меткое словцо, добродушный смех - и он обезоружил бы рабочего, который якобы хотел обидеть его, своего брата, такого же бедняка, как он сам. Вместо этого солдату приказывают стрелять. И венчают дело трескучими фразами. Член суда Фрицше поддержал доктора Гейтейфеля и призвал умерить свои страсти. Дидерих, все еще бледный, дрожащим голосом сказал: - Народ должен чувствовать над собой власть. Ощутить могущество монаршей власти - да за это человеческая жизнь совсем недорогая цена. - Если только эта жизнь не ваша, - сказал Гейтейфель. А Дидерих, положив руку на сердце, ответил: - Хотя бы и моя, поверьте! Гейтейфель пожал плечами. По пути Дидерих, немного отстав с пастором Циллихом от остальных, силился описать ему свои чувства. - Для меня, - говорил он, сопя от сдержанного восторга, - в этом эпизоде есть нечто великолепное, можно сказать, царственно-величественное; вот так, без суда, прямо на улице, застрелить субъекта, который имел наглость забыться! Только представьте себе - сквозь толщу нашей обывательской косности вдруг прорывается... нечто прямо-таки героическое! Вот когда чувствуешь, что такое власть! - Но какая?! Власть божьей милостью! - подхватил пастор. - Разумеется. Именно. Вот почему этот случай привел меня почти что в религиозный трепет. Вот так мы замечаем вдруг, что существуют высшие силы - силы, которым все мы подвластны. Взять, например, берлинские беспорядки в феврале прошлого года: его величество с таким изумительным хладнокровием ринулся тогда в беснующееся море восстания; должен сказать, что я... - Остальные уже дожидались у входа в погребок, и Дидерих повысил голос: - Если бы в ту минуту кайзер приказал оцепить всю Унтер-ден-Линден и стрелять в нас всех, палить из пушек, то должен сказать вам, что я... - Вы, конечно, кричали бы "ура", - закончил за него Гейтейфель. - А вы не кричали бы? - спросил Дидерих, пытаясь метнуть в него испепеляющий взор. - Я все же надеюсь, что все мы единодушны в своих националистических чувствах. У фабриканта Лауэра опять чуть было не сорвалось с языка опрометчивое возражение, но его удержали. Вместо него в разговор вступил Кон: - Я, конечно, тоже националист. Но разве мы содержим нашу армию для подобных забав? Дидерих смерил его взглядом с головы до ног. - Как вы сказали? У господина магазиновладельца Кона есть своя армия? Вы слышали, господа? - Он надменно рассмеялся. - До сих пор я знал одну лишь армию - армию его величества кайзера. Доктор Гейтейфель заикнулся было о правах народа, но Дидерих гаркнул, рубя слова на слоги, как командир перед полком: он, мол, за то, чтобы кайзер был кайзером, а не марионеткой. Народ, сказал он, утративший способность к безусловному повиновению, обречен на загнивание... Тем временем все вошли в ресторан. |
