|
- Особенно когда это касается зятя старика Бука, ведь в Буке вы еще пока нуждаетесь, - сказал в заключение Ядассон, и Дидерих опустил голову. Этот карьерист, этот еврей бессовестно эксплуатирует его, и он перед ним беззащитен! Верь после этого в дружбу! Дидерих сказал себе, - в который раз! - что все поступают в жизни бессовестнее и коварнее, чем он. Его главная задача теперь: научиться идти напролом. Он выпрямился и метнул испепеляющий взгляд. На большее он пока не решился. С господами из прокуратуры надо держать ухо востро! Кто их ведает?.. Впрочем, Ядассон заговорил о другом. - А знаете ли вы, какие странные слухи пошли в управлении регирунгспрезидента и у нас в суде относительно телеграммы его величества в штаб полка? Полковник, говорят, утверждает, будто он никакой телеграммы не получал. Дидерих сохранял твердость голоса, хотя сердце у него екнуло. - Телеграмма-то ведь напечатана в газете! Ядассон двусмысленно ухмыльнулся. - Чего там только не напечатано. - Он попросил Клапша, снова просунувшего в дверную щель свою лысину, принести "Нетцигский листок". - Смотрите-ка, в этом номере вообще нет ни строчки, которая не имела бы прямого отношения к его величеству. Вот передовица. Тема - послание кайзера о религии откровения. Далее телеграмма кайзера командиру полка, в местных новостях - репортаж о героическом подвиге часового, а в отделе "Смесь" три эпизода из семейной жизни кайзера. - Ужасно трогательные истории, - вставил словечко Клапш и завел глаза под лоб. - Весьма, весьма, - подтвердил Ядассон, а Дидерих: - Даже такая крамольная газета, как "Нетцигский листок", и та не может не признать величия нашего кайзера! - Но при таком похвальном рвении вполне возможно, что редакция на день раньше опубликовала высочайшую телеграмму... то есть до того, как она была отправлена. - Исключается! - решительно сказал Дидерих. - Стиль его величества неповторим. Клапш тоже узнал стиль его величества. Ядассон согласился. - Ну, да... Мы не выступаем с опровержением только потому, что в таких случаях разве знаешь... Возможно, что полковник не получил телеграммы, а газета получила ее непосредственно из Берлина. Фон Вулков вызвал к себе редактора Нотгрошена, но этот малый отказался дать показания. Вулков рассвирепел, он сам явился к нам и потребовал репрессивных мер против Нотгрошена, - ведь редактор обязан назвать прокуратуре источник информации. Посовещавшись, мы отказались от этой мысли и предпочли ждать опровержения из Берлина... именно потому, что ничего нельзя знать... Клапша позвали на кухню. Когда он вышел, Ядассон прибавил: - Странно, не правда ли? Всем эта история кажется подозрительной, но никто не хочет принимать меры, ибо в этом случае... в этом исключительном случае, - сказал Ядассон, иезуитски подчеркивая каждое слово, и выражение лица его было иезуитским, даже уши, казалось, иезуитски топорщатся, - именно самое невероятное чаще всего оказывается правдой. Дидерих потерял дар слова: ему и во сне не снилось, что возможно такое черное предательство. Ядассон заметил, как он потрясен, и смешался; он начал вилять. - Строго между нами, у этого человека тоже есть свои слабости. Дидерих холодно и предостерегающе ответил: - Вчера вечером вы как будто были другого мнения. Ядассон сослался на шампанское, конечно, заглушающее голос критики. |
