— Не можно! Худо государю! — услышал я голос Ермолая, который не поддавался ни на угрозы, ни брал денег, но никого не пропускал.

— Пропусти! — повелел я, усталым, болезненным голосом.

И это я еще пытался казаться посвежее. Нельзя было перед подданными показываться в таком виде, но я посчитал за худшее вообще запретить меня видеть. Поползет по войску слух, что я уже помер, так все и разбегутся, а многие к Шуйскому перейдут. Но между Лжедмитрием Вторым и Шуйским… я уже тогда лучше Мстиславского выбрал бы, но придется выбрать Шуйского.

— Государь, ты живой? — спросил Пузиков, первым прорвавшийся ко мне, да еще и в нарушении местничества.

— Остальных зови! — повелел я и постарался принять хоть какую приличествующую позу, что было сложно сделать в окружении ведер с рвотными массами и не только ими.

— Государь! — приветствовали меня и Ляпунов и Шаховской, Осипка, иные.

— Первое — я живой и жить буду дале! Второе — передайте мое воззвание к воинам! — я протянул лист, исписанный мной.

Это была пафосная речь о том, что мы за правое дело, что в Кремле душегубцы и убивцы, что Русь стонет от самозванства и только я, природный царь, смогу царство возродить. Ну и так далее. Как я понял, для понимания людей этого времени, речь была более чем вдохновляющая. Тем более, что я проверял ее ранее на ныне покойном Фроле.

— Третье, — идите и принесите мне сеунч [весть о победе], — сказал я и встал со своей кровати, демонстрируя, что я еще о-го-го.

Как только воеводы ушли, вот так, не разгибаясь, я и рухнул обратно на кровать, так как ноги и в районе пресса схватила судорога.

Мышьяк. Меня травили именно им. Охранник, который передо мной отпил взвара так же корчится от болей. Но случилась еще одна недоработка: ему стали оказывать первую помощь уже после того, как эту помощь я сам себе оказал. Ну не до кого-либо было мне, когда я понимал, что и моя жизнь на волоске и сколь хорошо я смогу прочистить свой желудок, столь прибавлю себе шансов жить. И почему-то жить очень хотелось. Был же шанс, что я попаду вновь в свое время и буду вспоминать случившееся, словно прочитанную приключенческую книгу. Но нет, я хотел жить!

Мне становилось все хуже. Немели конечности, зверски сушило горло, то и дело, случались судороги. Но я нашел в себе силы, чтобы написать завещание. Да, именно так. Я хотел, чтобы моя смерть не породила новый виток Смуты.

Шуйский? Пусть он, один черт, что Романовы, что Шуйские, Мстиславские. Точно не Лжедмитрий Могилевский, или Петр-Федорович-Илейка Муромец. Нет восстанию Болотникова, или еще кого. Пусть власть концентрируется в руках одного человека. Будет внутриполитическая стабильность, найдется и разум, чтобы подымать страну с колен. Но писал, чтобы ни пяди земли, ни шведам, ни польско-литовцам. Писал я еще и призыв к казачеству оставить разбой и пойти под руку государя, стать ему опорой и грозой для людоловов, но не ловить самим людей на землях державных.

Пусть это воззвание и было лишь бумагой, пусть даже печать на ней была истинно государственная, но кто-то, да почитает, а потомки так и оценить должны.

Но это так, на всякий случай. Я боролся за свою жизнь и когда узнал, что мой дегустатор потерял сознание. Я не отчаивался.

— Ерема! — попытался выкрикнуть я, но получилось лишь громко прошептать.

— Государь! — в шатре сразу же появился охранник.

— На кол бы тебя посадить, что допустил такое со мной, да рядом батогами бить зазнобу твою Фросю, — сказал я, силясь улыбнуться, но случилась только корявая гримаса.