– Вот так, – произносит она громко и беспечно, нарушая тишину и покой. Я резко открываю глаза, где-то включается фен для другой клиентки, и волшебство испаряется, но я еще не ухожу. Она накидывает свежее полотенце на мои плечи, оборачивает другим полотенцем мои волосы и ведет к креслу напротив зеркала. Я снова начинаю нервничать, теперь она сможет как следует рассмотреть меня. Папа всегда сушил мне волосы как попало, растирая полотенцем изо всех сил. Иногда мне казалось, что голова отвалится. Он бы никогда не сумел обернуть их так ловко, как моя мама, на манер тюрбана. Так я просила его делать, прямо как в кино. А потом сушка, такая морока. Он терпеть не мог сушить мои волосы, они такие густые и длинные, что на это уходило сто лет. И поэтому мы не мыли мне голову регулярно, по крайней мере недостаточно часто. Нет, волосы явно не вдохновляли его, зато многое другое у него получалось выше всяких похвал. Она умеет обращаться с волосами, но во всем остальном потерпела полное поражение. Но надо мыслить позитивно, сосредоточиться на хорошем.

– У вас волшебные руки, – говорю я ей, и она улыбается, ну конечно, будто она слышала это тысячи раз и знает наперед, что я скажу. Она расчесывает мои мокрые волосы так, что они становятся идеально прямыми.

– Сколько отрежем? Думаю, вот так достаточно, да? Уберем секущиеся кончики. Два дюйма.

Хорошо, как скажешь, мне все равно, чем дольше, тем лучше. Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне, хлопотала вокруг меня, и пусть это длится вечно. Не знаю, почему я ждала столько месяцев. Я могла прийти еще полгода назад. В ответ я только киваю ей.

– Когда вы последний раз стриглись?

– Почти семь месяцев назад.

Я вспоминаю. Мэрион постригла меня у себя на кухне, за неделю до моего отъезда. До того, как она открыла свой домашний салон и обзавелась малышом размером с мурашку, хотя, наверное, уже с яблоко. Мама не верит, что так давно.

– Как часто нужно подстригать кончики? – спрашиваю я и снова принимаюсь слушать, как она рассказывает про погоду и времена года и на какие признаки нужно обратить внимание, и запоминаю каждое слово. Может, мне завести дневник моей матери, документальный перечень всего, что она говорила мне лично, как скрапбук, и к концу моей жизни в нем наберется немало доказательств наших отношений и материнских советов. Наставления моей матери, которые я смогу передать моей дочери. От бабушки, с которой она никогда не встречалась, или все же встречалась, когда я приносила ее с собой в салон в прогулочной коляске или на своей первой стрижке – у матери и бабушки, которая ни о чем не подозревала. Почему ты ничего ей не сказала, спросит моя дочь, а я улыбнусь, таинственно так, и скажу, я никогда ничего ей не говорила, но она знала, милая, она знала.

Она работает молча, сосредоточенно подравнивая кончики. Выпрямляя их и проверяя длину. Я изучаю ее лицо – теперь-то можно, она не смотрит на меня. Каждое движение. Время от времени она прижимается животом или грудью к моему затылку, и я думаю – я же была там, внутри. Ее пальцы касаются моей кожи, и я думаю: эти руки держали меня, эти пальцы прикасались ко мне, по крайней мере однажды. Об этом мне ничего не известно, может, меня сразу унесли из комнаты, но наверняка акушерка приложила меня к ее обнаженной груди, кожа к коже, не ради нее, а ради меня. Акушерки считают это важным моментом, правда? Я смотрю на ее грудь, в платье с запахом и большим вырезом, блестящую и хорошо увлажненную, чудесную кожу, ожерелье с сердечком прямо в ее декольте. Наверное, подарок Фергала.

Я спрашивала Полин о том, что случилось в роддоме, но она не знала. Моя мама рожала одна. Мой безумный кузен Дара отвез ее в родильное отделение в Трали, а из него и слова не вытянешь. Папа тоже там был, конечно, в зале ожидания, или внизу, в приемной, или где ему разрешили ждать, но с ней никого не было, кроме акушерки.