Она смотрит на дом, будто он манит ее. Она смотрит на него как малое дитя, которому запретили что-то делать, но оно все равно это сделает. Я внимательно изучаю ее лицо – напряженное, с эгоистичным взглядом человека, который обязательно сделает то, что ему хочется, особенно после того, как я сказала, что нельзя. Легкая, воздушная, во вчерашней одежде, которая тем не менее выглядит свежо, – настоящий цветочек.

Такой, как она, сойдет с рук даже убийство.

Она встает прямо перед сенсором. И тут же завывает сигнализация.

Она ахает с таким невинным удивлением, что мне хочется дать ей хорошую затрещину.

Я не жду полицейских. Пишу Пэдди, можно ли привести подругу, он отвечает: «Чем больше, тем лучше!» – и добавляет две строчки эмодзи с едой. По дороге мы заходим в магазин, чтобы купить подарок, магазин шикарный, здесь готовят дорогие изысканные блюда. Дейзи тащится за мной, уставшая, пока я выбираю.

– Он любит маринады, – говорю я ей, – он бы мариновал что-нибудь целый год, если бы мог. А еще томить на медленном огне. Кажется, он томил так лазанью целые сутки. Он любит поесть, все время говорит о еде и сам готовит.

– Мне кажется, или ты в него… – Она поднимает брови, с намеком.

– Ну что ты, нет. Это же Пэдди, – смеюсь я. – Вот увидишь его. Я работаю с ним. Мы даже не друзья.

Я трачу чуть больше, чем рассчитывала, на маринады. От меня и от Дейзи – похоже, она не собирается ему ничего покупать. Я никогда не была у Пэдди дома. Пыталась представить себе пару раз, но, кроме его любви к еде, я мало что знаю о нем. Как новичку в Дублине, Пэдди с гордостью рассказывал мне, откуда он родом. Район Либертиз. Сердце города, говорил он. Через несколько недель после того, как я переехала в Дублин, я послушалась его совета и отправилась взглянуть на это место, и он был прав, сердце Либертиз – сердце истории Дублина: искусство, политика, религия, военная история. И как говорит Пэдди, здесь живут самые простые, добропорядочные и веселые люди, каких он встречал, – соль земли. Он никогда не уедет отсюда, иначе умрет от тоски.

Вот его квартира, на первом этаже четырехэтажного муниципального здания постройки 1940-х годов. Соседняя квартира заколочена, на стенах пятна от сигарет.

– В прошлый раз барбекю пошло не по плану, – шутит Пэдди, когда мы заходим, и с неописуемым восторгом принимает маринады.

Погода чудесная, солнечно, в самый раз для барбекю. И, видимо, не только мы так решили: аромат барбекю доносится со всех сторон города. Квартира выходит в маленький квадратный мощеный дворик – на солнце это замкнутое пространство раскалилось как печка. Калитка ведет на узкую объездную дорожку за задними дворами. Детишки играют в футбол, калитка скрипит и грохает каждый раз, когда в нее попадает мяч. Старая деревянная калитка слетела с ржавых петель, ее давно не мешало бы почистить и перекрасить. Дейзи берет бутылку пива и облокачивается на калитку. Этот зачуханный дворик она умудрилась превратить в стильный сельский пейзаж, переработанное дерево – последний писк! – и хочет сделать фото. Я поправляю волосы, перебрасываю их на одно плечо, точь-в-точь как делала она, и тут она протягивает мне свой телефон, и я вдруг понимаю, что она просит меня сфотографировать ее.

Пэдди замечает это и забирает у меня телефон, легонько подталкивая к ней, и я неловко позирую на фоне калитки, рядом с ней, удивляясь, как ей удается игнорировать тот факт, что ржавые петли, накалившись на солнце, впиваются ей в кожу, потому что я-то их прекрасно чувствую. Она придирчиво изучает фотографию и корчит гримасу.

Пэдди устроил небольшое барбекю под большим зонтом-тростью, который подозрительно качается между двумя двухлитровыми бутылками лимонада.