Я кричу, чтобы он посторонился, но слишком поздно. Дверь со всего размаху ударяет его в спину, он орет как резаный, добавим к этому треск ворот по металлическому барбекю – и мамочка снова устраивает истерику. В своем злобном, извращенном чувстве юмора Джордж и Дейзи решили, что вся эта сцена в духе погромов, которые устраивал комический дуэт Лорела и Харди, просто уморительна.

Я оглядываю учиненный беспорядок, мамочка причитает, Джордж и Дейзи надрываются от смеха, Декко стонет, пытаясь выпрямиться, – ужас, да и только. Лицо Пэдди.

– Ребята, хватит, – говорю я, но они меня не слышат. Они все еще гогочут над тем, что случилось. Сдерживаются, конечно, понимают, что это невежливо, но от этого еще больше смеются.

– Прекратите! – кричу я не своим голосом.

Все замирают. Дейзи и Джордж прекращают смеяться. Мамочка прекращает рыдать. Декко прекращает чинить барбекю, Пэдди прекращает утешать мамочку. Смотрят на меня во все глаза.

– Думаю, вам пора, – говорю я Дейзи и Джорджу, уже тише. Спокойнее.

Они переглядываются и снова хихикают, но я вижу, что Дейзи изменилась. В ее пристальном взгляде появилось что-то мерзкое.

– Веснушка, ума не приложу, зачем ты меня сюда притащила. Ты же сама сказала, что вы с Пэдди даже не друзья, – говорит она невинным тоном.

У Пэдди делается такое лицо. Мое сердце сжимается от боли.

Я ухожу через дыру в стене, где висела ржавая калитка.

В автобусе пытаюсь сформулировать извинение, чтобы отправить Пэдди, но мне слишком стыдно. Никакими словами не исправишь то, что случилось. Он пригласил меня в свой мир, а я притащила этих двоих. Я виновата. В моих черновиках в Instagram до сих пор есть фотография, где мы с Дейзи стоим на фоне сельской калитки, а внизу подпись: старые друзья, новые начала.

Я удаляю фотографию.

Ты – среднее арифметическое пяти человек, с которыми ты чаще всего общаешься.

Я не хочу быть такой, как она.

Я отписалась от Дейзи.

И снова у меня только один из пяти.

Глава двадцать третья

Я заставляю себя встать с постели, после того как трижды отключаю будильник. Ночью звонил папа. Было еще темно, значит, не позже четырех. Я рада, что на этот раз он говорил не о мышах в рояле, хотя он не знает, там они или нет, потому что давно не прикасался к инструменту, а это беспокоит меня. Мне кажется, музыка помогла бы ему мыслить ясно, но он утверждает, что у него совершенно нет времени. Он очень занят. Ругается, что закрыли еще одно почтовое отделение.

– Это же сердце Ирландии, а они его вырывают голыми руками, – говорит он. – Неужели они не понимают, что закрывают не просто почтовое отделение, они закрывают целое сообщество. Я вступил в группу. Мы собираемся на марш протеста. В Дублине. Сообщу тебе когда. Начнем с Тринити-колледжа и дойдем до самого правительства, где я потребую поговорить с министром. Остров уничтожают, как мы будем привлекать новый бизнес, если у нас даже почтового отделения нет. Пусть лучше наладят вай-фай для начала.

И дальше в том же духе, ясно и благоразумно, а потом я услышала:

– Открою голубиную почту, вот что я сделаю. Сначала они прикрыли трансатлантический кабель и вышвырнули мою семью с острова, а теперь почтовое отделение. Что дальше. Автопаром? Местным жителям придется добираться до дома вплавь? Нет и нет. Я обязан что-то предпринять. Неудивительно, что нас осаждают крысы и мыши, они думают, что это место заброшено, они как стервятники выискивают добычу. Кружат над нами, Аллегра, чуют гниение общества и человеческой добропорядочности…

И так далее.

Я выключаю будильник и лежу неподвижно. Не могу двигаться. Не хочу двигаться. Голова тяжелая, все тело ломит.