Тут только мы и Пэдди.

– Кто-то еще придет? – спрашивает меня Дейзи.

– Мой лучший друг Декко пошел в туалет, – отвечает Пэдди. – Еще мамочка придет. Погостит у меня денек. И я пригласил Фидельму, – говорит он, выкладывая сосиски на гриль. – Она работает с нами. Заедет попозже.

Я никогда не видела Пэдди без рабочей униформы. На нем футболка с эмблемой дублинской футбольной команды, на размер маловата, и это еще мягко сказано, со следами от пота на спине и под грудью. Его очки запотели от барбекю, и с лица капает пот. На ногах открытые сандалии. И я боюсь даже смотреть на его пальцы. Во всем дворике нет ни островка тени, только мясо удостоилось чести поджариваться под зонтиком.

Декко выходит во двор, опустив голову, уставившись себе под ноги, руки в карманах, затем он вынимает их из карманов, снова прячет, затем чешет лицо, затем голову. Суетливый, нервный. Пэдди представляет нас, и он кивает, едва смотрит в глаза. Не грубый, но чересчур застенчивый. Я пытаюсь разговорить его, и он довольно милый, потихоньку оттаивает, но Дейзи чудовищно груба.

– А вот и мамочка, – говорит Пэдди, когда старушку в инвалидном кресле проталкивает через двери во двор и оставляет там женщина – видимо, ее сиделка, мне не удается ее разглядеть в темном доме, затем она машет нам и уходит.

– Спасибо, Кора! – кричит ей вслед Пэдди. – Увидимся.

Теперь нас пятеро – я, Дейзи, Пэдди, Декко и мамочка. Я бросаю взгляд на Дейзи. Может, вчера мне было бы стыдно перед ней за такую компанию. Но не сегодня. Она набирает что-то в телефоне, не обращая ни малейшего внимания на окружающих.

– Привет, мамочка, – говорит Пэдди, целуя старушку. Мамочка не произносит ни слова, зато ее нижняя челюсть постоянно двигается, слева направо, будто она жует жвачку, как корова. Тонкие волоски торчат, как проволока, на ее морщинистом подбородке, а губы втянуты, словно обвязаны шнурком. Похоже, зубов у нее нет. – Мы готовим барбекю, мамочка, ты же любишь сосиски, правда? – спрашивает он.

И тут она поднимает на него глаза, на секунду проблески сознания озаряют мрак, в котором она живет. Она среагировала либо на него, либо на сосиски. Думаю о папе и его мышах и надеюсь, что до такого не дойдет. Мне было бы очень больно и страшно, если бы папа меня не узнал. Больше у меня никого нет. Что случается, когда человек, который знает и любит тебя больше всех на свете, первый из твоей пятерки, забывает, кто ты? Значит ли это, что тебя больше нет?

Звонят в дверь.

– Я знаю, кто это, – снова объявляет Пэдди, искренне радуясь приходу гостей.

Когда я слышу голос с другой стороны двери, у меня сжимается сердце. Джорджи.

Я смотрю на Дейзи, разинув рот.

– Как он узнал, что мы здесь? – спрашиваю я.

– Я написала ему адрес, он отвезет меня домой, – говорит она, и я вовсе не обижена, а даже рада, что она уходит.

Входит Джорджи, своей вальяжной походкой, в облегающих шортах и рубашке поло, выставляя напоказ свои мышцы, толстую шею, как у регбиста, если он вообще когда-нибудь играл в регби. Ворот розовой рубашки поднят. На ногах слипоны. Такие носят на корабле. Видимо, на тот случай, если ему придется заскочить на какую-нибудь яхту прямо здесь, в Либертиз. В руках целлофановые пакеты.

– Всем добрый день, – говорит он уверенно. – Какая чудесная погодка. Пахнет аппетитно, Пэдди, – говорит он, будто знаком с Пэдди всю жизнь. – Я принес пива.

Он здесь не к месту. Его уверенность, акцент, голос, поза, энергичность. Никак не укладывается в этот крошечный дворик и даже район. Наверняка считает себя безупречным джентльменом, сама невинность, но я-то знаю, какой он прогнивший внутри.