– Я благодарен вам за помощь, Аксинья Федоровна, – осторожно произнес я, боясь обидеть женщину. – Она была настолько неожиданной и своевременной, что поставила меня в ваши должники. Но я обязательно верну долг…

– То есть, твой ответ «нет», – кивнула княгиня. – Что ж, логичное решение. Настаивать не буду. Но знай, что есть дом, где тебе всегда будут рады. А насчет долга даже не думай. Сейчас тебе важнее выучиться и найти место в жизни.

Княгиня поднялась с лавочки и стала расхаживать по беседке. Веер еще энергичнее заходил в ее руке, а потом сложился. Женщина находилась в нервном напряжении, плотно сжав губы. Остановилась передо мной и неожиданно присела, сжала мои руки холодными ладонями.

– Я давала слово Ивану Олеговичу молчать, но обстоятельства выше всех договоренностей, – глядя на меня, прерывающимся от волнения голосом сказала Аксинья Федоровна. – И вообще, все неправильно… Давай договоримся, что услышанное тобой не выйдет за пределы этой беседки.

– Вы меня пугаете, госпожа, – я насторожился. Мало ли что взбредет в голову женщине, тоскующей по умершему ребенку. Что значит «все неправильно»?

– Обещай! – воскликнула княгиня.

– Хорошо, хорошо, – закивал я. Пусть скажет свой тайну, облегчит душу. В самом деле, не побегу же я сей час к Булгакову с откровениями от госпожи Гусаровой! – Я даю слово молчать. Слово дворянина…

Последнюю фразу я вытолкнул из себя по наитию и прислушался, как она звучит. Дворяне, предполагал я, не разбрасываются обещаниями, и осознание собственной значимости и благородства как то возвысило меня. Этими словами я отрезал возможность делиться своими сомнениями с кем то еще, становясь, возможно, заложником обстоятельств.

Княгиня ласково улыбнулась, но в ее глазах я прочитал какую то неуверенность.

– Вик, – с трудом произнесла она, отвернувшись в сторону цветущих кустов магонии с ярко желтыми цветами, – с того самого дня, когда мы впервые встретились, я хотела признаться тебе кое в чем, но не могла набраться смелости. Да и господин Булгаков взял с меня слово… Мой сын… Помнишь, я говорила, что он умер? Это ложь, которая мне самой противна. Он жив и здравствует, но только не знает о своей матери, бросившей его…

Мне стало трудно дышать. Горло перехватило от предчувствия чего то необычного, страшного и одновременно оглушающе хорошего. Сразу припомнились слова княгини про фотографию, про то, как я похож на ее сына. Такого не может быть. И да – я боялся услышать сказку, после которой мой мир будет расколот надвое.

– Сударыня, – голос предательски сел, пришлось откашляться. – Не хотите ли вы сказать…

– Ты мой сын, – на выдохе произнесла княгиня и промокнула платком уголки глаз. – Булгаковы очень просили меня сдержать порыв признания, но я больше не могу молчать. Мне очень тяжело ощущать свою глупость и недальновидность, от которой тебе пришлось так долго страдать.

– Почему вы только сейчас сделали признание? – невероятно, почему я был так спокоен. Ни капли эмоции. Как будто в сердце дыру просверлили. – Поспеши вы забрать меня из приюта, у меня была бы настоящая семья, а не опекун Булгаков со своим противным Старейшиной.

– Они тебя обижают? – всхлипнула Аксинья Федоровна.

– Иван Олегович – очень хороший человек, пусть даже дед его очень вредный. Но так даже интересно… Как моя настоящая фамилия?

– Тебя зовут Андрей Мамонов. Ты сын князя Георгия Яковлевича, богатейшего человека на Дальнем Востоке, в Якутии, владельца ленских золотых приисков и много чего там еще… Там твой дом, откуда мне пришлось уехать вместе с тобой.