— Спасибо, — сказал Таран. — У меня еще осталось кое-что…

При этом Юрка чуть не добавил: «…из вчерашней суммы». Но постеснялся наглеть, потому что Птицын был действительно умным человеком и запросто уловил бы в словах Тарана самый едкий сарказм. В общей сумме — остатки денежного довольствия и командировочные — у Юрки в кармане было рублей шестьсот. А вчера, между прочим, он сюда привез такой «багаж», где одних долларов было триста тысяч да еще несколько миллионов деноминированных рублей…

БОЛЬНАЯ ТАРАН

После этого Генрих торжественно объявил, что Таран из изоляции выводится, а потому Милка больше не отвечает за его сохранность и безопасность. Милка вернула Юрке ключ от его «служебной квартиры» и убежала обедать.

До пяти было еще три часа без малого, а в госпиталь даже с учетом попутного захода в магазин можно было максимум добраться за час. Тем более что никаких особых формальностей для выхода из расположения «мамонтов» на территорию дивизии не требовалось. Увольнительные выписывались лишь для тех, кому надо было выходить за КПП. Правда, поначалу, когда майор Авдеев зачислял Тарана с Надькой в отряд, то стращал их тем, что выход за канаву, отделяющую расположение МАМОНТа от остальной территории дивизии, считается самовольной отлучкой, и в военторг можно ходить только в личное время и только строем. Однако уже через пару месяцев эти ограничения были отменены. Если, допустим, кому-то срочно требовалось пробежаться до военторга дивизии, то надо было всего лишь доложить непосредственному начальнику — сержанту.

В общем, особо длительной подготовки к посещению Надежды Юрке не требовалось. Единственно, чего он хотел, так это прибежать в госпиталь ровно к пяти, чтоб посидеть с Надькой полных два часа. Поэтому Таран послонялся из угла в угол, безуспешно попытался подремать на диване, словом, кое-как пересидел полтора часа и, заперев комнату, направился к дежурному, чтоб доложить о своем выходе в городок с разрешения Птицына.

Дежурный об этом разрешении знал, но заставил Юрку расписаться в книге увольняемых, где четко обозначалось, что Таран обязан вернуться в 20.00. На этом все формальности закончились, и Юрка быстрым шагом двинулся через мостик, за канаву.

До военторга от мостика было всего пятнадцать минут ходьбы. Сначала Юрка шел по заметенной снегом асфальтированной дорожке, проложенной между высокими соснами, и она вывела его к бетонному забору с настежь открытыми, вроде бы никем не охраняемыми воротами. Однако на самом деле — Юрка это уже хорошо знал — ворота контролировались двумя телекамерами, а вдоль забора была установлена скрытая сигнализация. Въехать через эти ворота могла любая машина, а вот выехать — далеко не каждая. При необходимости поперек ворот поднимался полуметровой высоты железобетонный барьер, который даже танк вряд ли сумел бы проломить с первого раза. Летом этот барьер прятался под белой линией, проведенной на асфальте, а зимой под слоем прикатанного снега его и вовсе видно не было.

Но, конечно, Юрка вышел совершенно беспрепятственно и направился дальше по дорожке, с обеих сторон зажатой между двумя стенами сосен. Метров через двести на пути возник перекресток — дорожка пересекалась с бетонкой, по которой здешние танки ездили на полигон. А дальше надо было выходить на нечто вроде аллеи, проложенной между двумя бетонными заборами. Непосредственно вдоль заборов тянулись тротуары, а между ними и проезжей частью были высажены два ряда тополей. Сейчас, конечно, все они были еще голые и не подстриженные, да и побелка на них подразмылась. А вот весной, по утверждению здешних старожилов, обычно в день субботника — Ленинского коммунистического или, как теперь, Ельцинского демократического — эти самые тополя завсегда белят известкой на метр от поверхности почвы.