|
– Послушай, Рамиэль, мы не должны осуждать Филиппо. Мы не обвинители, мы – хранители, и ради этого мальчика, который его так любит, не говори о нем вообще. – Они не имеют права казнить Филиппо! – закричал я. – Кого это он обманул? – Он причинил вред самому себе, – скал старик. – Он попался на мошенничестве. Выставил на распродажу картины, и все знают, что один из его учеников слишком многое сделал сам. Его долго пытали, но на самом деле не причинили особого вреда. – Это ему-то не причинили вреда? Ведь он всего лишь… великолепен! – с горечью сказал я. – Ты говоришь, что его пытали? Как можно найти оправдание такой несусветной глупости, такому оскорблению, ведь это оскорбление самим Медичи. – Помолчи, дитя мое. Он сам сознался, – сказал младший из двоих смертных. – Дело почти закончено. Если хочешь знать мое мнение, ничего себе монах, этот Фра Филиппо: если не ухле-стывает за женщинами, то скандалит. Мы подошли к Сан-Марко. Мы стояли прямо на площади Сан-Марко, у монастырских две-рей, расположенных, как и двери большинства флорентийских домов, вровень с тротуаром, как будто река Арно никогда не выходила из берегов. А ведь время от времени такое случалось. Ме-ня переполняла радость. О, как я счастлив снова увидеть этой рай! Но мой разум неистовствовал. Все воспоминания о дьяволах и об отвратительном убийстве в церкви исчезли без следа, и случилось это в тот же миг, как с ужасом я услышал, что художник, которого я ценил более всего на свете, должен быть подвешен на дыбу, словно самый обычный преступник. – Он иногда… да, именно так…– медленно проговорил Рамиэль, – ведет себя как… обыч-ный преступник. – Он выберется оттуда, заплатит штраф, – сказал старик. Он позвонил в колокол, призывая монахов. Тонкой, по-старчески высохшей рукой ободряюще похлопал меня по спине: – Ну же, будет тебе, перестань плакать, дитя, прекрати. Филиппо уже надоел до смерти, всем о нем все известно. Если бы в нем была хоть капля святости Фра Джованни! Фра Джованни. Ну конечно же, под таким именем они подразумевали великого Фра Ан-джелико – художника, который в грядущие века пробудит благоговение в людях, и те разве что только не на коленях будут стоять перед его картинами. И именно в этом монастыре жил и тво-рил Фра Джованни, именно здесь расписывал монашеские кельи для Козимо. Что мог я сказать? – Да, да, Фра Джованни, но я… я… не люблю его. – Разумеется, я любил его; я почитал и его самого, и его изумительную работу, но это чувство не шло ни в какое сравнение с моей лю-бовью к Филиппо, к художнику, которого мне удалось лишь один раз мельком увидеть. Как можно объяснить эти странности? Позыв к рвоте заставил меня согнуться вдвое. Я ринулся прочь от своих добрых помощни-ков. С усилиями испустил все содержимое желудка прямо на тротуар – кровавую струю мерзо-сти, которую скормили мне эти дьяволы. Я видел, как она вырывалась изо рта и струилась по улице. Ощущал зловонный смрад этой гадости и смотрел, как она растекалась в расщелинах между камнями мостовой – смесь полупереваренного вина и крови. Вся мерзость Двора Рубинового Грааля, казалось, выплеснулась наружу в этот момент. Го-рестное отчаяние охватило меня, я услышал, как дьяволы шепчут: «лишенный разума», «пре-зренный», и усомнился в существовании всего, что видел, всего, чем я был, всего, что открылось мне всего несколько мгновений назад. В волшебной лесной чаще мы с отцом ехали верхом и беседовали о полотнах Филиппо. Я был студентом, юным наследником, и передо мной расстилался весь мир, а приятный сердцу запах лошадей смешивался с лесными ароматами. «Лишенный разума», «презренный», «глупец», который мог стать бессмертным… Когда я смог разогнуться снова, то прислонился к монастырской стене. |
