По пяти каналам уходила энергия смерти и Порча, а по трём ко мне возвращалась почти полностью очищенная нейтральная мана, что заполняла мою ауру. Да, она была не идеально чиста, но… Если ты несколько дней бродил по пустыне, умирая от жажды, и вдруг нарвался на пруд с прохладной водой, то станешь ли ты обращать внимание на то, что она чуть мутновата? Вот я лично не стал бы, а потому и предлагаемую степень очистки принимал с огромной благодарностью. Не говоря уж о том, что у меня в процессе терялось минимум семьдесят процентов от объёма очищаемой энергии, а у книги — от тридцати до сорока, не более.

Я сидел спиной к стволу полузасохшей ели, из ветвей и плаща соорудив подобие навеса над бесчувственным телом отца Марка. Каждый час я ненадолго прерывался и проверял пульс мракоборца, после чего смачивал ему губы растопленным снегом. Его дыхание постепенно, по чуть-чуть становилось глубже, а цвет лица из землистого переходил в обычную бледность. Однако святой отец по-прежнему был где-то далеко, в глубинах собственных тела и разума, сражаясь с ядом.

Гримуар закончил свою работу часа за два до рассвета. Всю Порчу, концентрат которой он извлёк из меня, загадочный артефакт, к которому у меня сегодня сильно прибавилось и уважения, и вопросов, благоразумно сбрасывал назад и вверх, так, чтобы её относило подальше.

И кстати, он не только очищал энергию. Там, в осквернённом биореакторе, откуда-то было то, что было мне так нужно — настоящая, правильная жидкость для восстановления Витязей. Изменённая, разбавленная, с многочисленными примесями, но в основе своей это была именно она, и я впитал немалую её часть в себя. Так вот — гримуар каким-то образом заставил усвоиться в моём организме ровно те элементы, что нужны были мне. Остальное же… Скажем так, хорошо, что я не ужинал — иначе этой ночью вся еда оказалась бы снаружи. Раза четыре — и это не говоря уж о том, что мне приходилось каждый час бегать по малой нужде. Выведено из меня оказалось преизрядно разной гадости…

Но после всех этих подвигов гримуар разом выключился. Я полистал книгу, но на её страницах не было ни единой буквы, не появлялись сами собой описания чар и ритуалов, пропали все схемы ритуальных чар… Это меня не на шутку встревожило — полезнейший артефакт, которому я был обязан почти всем, давно стал для меня не просто волшебной книгой, а почти что другом. Направив изучающие чары в книгу, облегчённо выдохнул — где-то в глубине отчётливо ощущался клубок сложнейших чар, составлявших суть артефакта. Просто сейчас он был словно человек, что выполнил непосильную задачу и сразу свалился без памяти. Отдыхал, иначе говоря…

В ожидании утра я думал о предстоящей дороге. Воспоминания всплывали всё быстрее и легче, пелена усталости и боли, хоть и не пропала совсем, уменьшилась в несколько раз, из непреодолимой тяжести превратившись в досадную, но отнюдь не критичную обузу.

Что там говорил Лёха насчёт третьего, самого безопасного маршрута, когда мы, сидя в Берлоге, обсуждали варианты добраться до Лысых Холмов?

«Старая дорога, её почти не используют. Частично завалена, частично заросла. Но она ведёт как раз к подножию Холмов с юго-запада. Дольше на полдня, зато есть шанс пройти, не привлекая лишнего внимания. И при этом почти не заходя в лес — лишь на одном участке, и там не больше четырёх-пяти километров отрезок. За два дня пройдём…»

Как же хорошо, что я и в этот раз не изменил своим привычкам, оставшимся со времён войны! В частности, привычке стараться готовиться к любому возможному повороту событий. В изначальном варианте, до того, как стало ясно, насколько рискованно задуманное, я собирался идти на ведьму лишь втроём, и вполне допускал, что мои проводники могут погибнуть в пути — всё же не на лёгкую прогулку собирались, и хоть их гибель была крайне маловероятна, но она была. Потому покорпел над картами, и теперь, по мере того как мне становилось лучше и сознание очищалось, всё яснее и чётче представлял себе предстоящий путь.