К счастью, существовал верный способ разговорить любого священнослужителя.

– Расскажи мне о своей вере, – попросил молодой человек. – Как вышло, что ты начал поклоняться Хоару?

Никко окинул Арвина испытующим взглядом, затем, пожав плечами, он уселся на кушетку бок о бок с юношей.

– В Чессенте рабов не клеймят, – начал он. – Единственный признак их рабства – завязанная на запястье верёвка.

Псион понятия не имел, как это связано с религией Никко, однако был заинтригован.

– Магическая верёвка? – спросил он.

Жрец улыбнулся.

– Нет. Самая обычная.

– И что же мешает рабу её разорвать?

– Ничего.

Арвин озадаченно нахмурился.

– Там рабство является не бесчестным угнетением, как здесь, а актом возмездия, – продолжал Никко. – Здесь ни в чём неповинные мужчины и женщины вынуждены против своей воли работать на хозяев до самой смерти. В Чессенте срок пребывания в рабстве фиксирован. Его определяют после судебного разбирательства. Это наказание за нарушение закона. Преступник остаётся рабом, пока не истечёт отмеренный срок, а затем снова становиться свободным человеком. Работы, на которые их отправляют, могут быть тяжёлыми и опасными. Но если раб честно и хорошо справляется со своими обязанностями, хозяин может прервать его наказание, сняв с его запястья верёвку. – Жрец на какое-то время смолк. В его взгляде вспыхнуло негодование. – Разумеется, так всё должно работать в теории.

– А, теперь понимаю, – кивнул Арвин. – Ты поклоняешься Хоару, потому что сам когда-то был судьёй.

– Не судьёй, – поправил Никко. – Преступником.

Псион тактично опустил вопрос о характере преступления собеседника. Годы общения с Гильдией научили юношу распознавать моменты, когда лучше промолчать. Он сочувствующе кивнул жрецу.

– Тебя осудили несправедливо, – рискнул предположить Арвин. – Поэтому ты обратился к религии Хоара.

Никко покачал головой.

– Несправедливость ждала меня во время отработки, – пояснил он. – Я упорно трудился на стеклодувной фабрике, и всё же надзиратель, вместо того, чтобы разорвать верёвку, постоянно обвинял меня в том, что я намеренно прочу товар. Всякий раз, когда часть посуды оказывалась бракованной из-за некоего дефекта – а их было много, начиная с дешёвых и полных примесей железа, олова и кобальтового порошка, которые мой хозяин закупал для окраски стекла – меня наказывали. Когда я осмелился бросить ему вызов, он приковал меня к печи, будто бы я мог сбежать. Цепь была столь коротка, что надзиратель обрил мне голову, чтоб не загорелись волосы.

Никко снова прервал рассказ и сердито потряс головой, от чего его толстая коса мотнулась по спине. Арвин, тем временем, рассматривал руки жреца, теперь понимая, откуда взялись испещрившие их шрамы. Отметины казались старыми. История Никко произошла много лет назад.

– Я тоже был рабом… – в каком-то смысле, – сообщил псион. – Когда был ещё мальчишкой, я попал в место, которое, как предполагалось, было приютом, но в действительности являлось работным домом. Нас заставляли работать от рассвета до заката. Плели верёвки и сети. Каждую ночь, когда я ложился спать, мои руки сводило от боли. Ощущение было такое, будто каждый сустав — это слишком туго затянутый узел. – Арвин сделал паузу, чтобы потереть костяшки пальцев. Никогда прежде он ни с кем не обсуждал проведённые в приюте годы, но рассказывать о них Никко оказалось на удивление легко.

– Моё рабство должно было подойти к концу по достижению «зрелости», – продолжил псион. – Но возраст, когда эта зрелость должна была наступить, никто не уточнял.